• Приглашаем посетить наш сайт
    Гоголь (gogol.lit-info.ru)
  • Лебедь

    I

    Весной, в мае месяце, старая, почерневшая мельница казалась убогой, горбатой старушонкой, безнадежно шамкающей дряхлую песню под радостный шепот зеленой, водяной молодежи: кувшинок, камышей и осок. Спокойный зеленоватый пруд медленно цедил свою ленивую воду сквозь старые челюсти, грохотал жерновами, пылил мукой, и было похоже, что старушка сердится - умаялась. Но только зима давала ей полный, близкий к уничтожению и смерти покой. Пустынная вьюга серебрила крышу, заносила окна, оголяла цветущие берега и изо дня в день, из ночи в ночь качала, напевая тоскливый мотив, вершинами сосен, гудела и плакала. А с первым движением льда начиналось беспокойство: колыхалась расшатанная плотина, вода бурлила и буйствовала, гомонили утки и кулики, в небе мчались бурные весенние облака, и старый, монотонный, как древняя легенда, ропот мельницы будил жидкое эхо соснового перелеска. Водяные жители, впрочем, давно привыкли к этой чужой и ненужной им воркотне колес. Птицы жили шумно и весело, далекие от всего, что не было водой, небом, зеленью камышей, любовью и пищей. Дикие курочки, зобастые дупеля, красавцы бекасы, турухтаны, кулики-перевозчики, мартышки, чайки, дикие и домашние утки - весь этот сброд от зари до зари кричал на все голоса, и радостный, весенний воздух слушал их песни, бледнея на рассвете, золотясь днем и ярко пылая огромным горном на склоне запада. Изредка, и то, бывало, преимущественно после снежных, суровых зим, - появлялись лебеди. Аристократы воды, они жили отдельно, гордой, прекрасной жизнью, строгие и задумчивые, как тишина летнего вечера. Их гнездо скрывалось в густом камыше, и сами они редко показывались на просторе, но часто, в тихую радость утренних теней, врывались и таяли звуки невидимого кларнета; это кричали лебеди. Мельник редко выходил наружу, хотя и не был колдуном, как это утверждали некоторые. Но если вечером случайно проходящий охотник замечал его жилистую, сутуловатую фигуру, с непокрытой головой, босиком и без пояса - ему непременно следовало смотреть вдаль, куда смотрит мельник: там плавали лебеди.

    II

    Все в жизни происходит случайно, но все цепляется одно за другое, и нет человека, который в свое время, вольно или невольно, не был бы, бессознательно для себя, причиной радости или горя других.

    Сидор Иванович был лавочник. Профессия эта почтенна, но незначительна; Сидор Иванович думал наоборот. Быть купцом - почетно, лавочник меньше купца - значит...

    Таков был ход его мыслей. Купечество составляло его идеал, но достигнуть этого в данное время было для него невозможно. Деньги приобретались трудно, мошенничеств не предвиделось. Сидор Иванович скучал и бил жену.

    Начал он великолепно. Три года приказчиком - три года приличного воровства. Поторопился - ушел. Собственная лавка, открытая им, торговала слабо, и Сидор Иванович никогда не мог себе простить, что начал торговать не с субботы, а с пятницы.

    По воскресеньям он пел на клиросе, потом, если дело было зимой, ходил в гости к другим лавочникам, где ел пирог с морковью и жаловался на плохие дела. Летом же удил рыбу.

    К уженью он имел большую охоту и даже страсть. Это напоминало ему торговлю - даешь мало, а получаешь много. Насадишь червячка, да и то не целого, а поймаешь целого ерша, да еще и червяк не съеден. Совсем как в лавке: продашь сахару на три копейки, а возьмешь пять.

    Ершей он облюбовал особенно и пылал к ним даже своеобразной торгашеской привязанностью: дура-рыба. Окуней не любил и по этому поводу говаривал:

    - Что окунь? - Чиновник! На книжку берет, а денег не платит. Приманку изгрызет и был таков...

    Когда рыба ловилась хорошо, Сидор Иванович был доволен и варил уху. Но часто, поболтав в ведерке рукой и уколов ее о жабры пойманных ершей, замечал:

    - Если бы эстолько... тыщ!

    Лицо его омрачалось, главным образом оттого, что тысячу на червяка не поймаешь. Он был жаден. И зол: вместе с крючком старался всегда вырвать внутренности. Рыба билась и выкатывала налившиеся кровью глаза, а он говорил:

    - Тэкс!

    III

    На берегу валялась доска. Сидор Иванович решил пойти поискать под ней червячков, - весь запас вышел. Он положил удочку и пошел вдоль камышей. Жар спадал, в городе смутно трезвонили чуть слышные колокола, тени вытягивались и темнели. Золотые наклоны света дрожали меж ярких сосен. Кричали утки, пахло тиной, водой и лесом. Синие и зеленые стрекозы сновали над Камышами, желтели кувшинки. Отражая темную зелень берегов, блестела вода. А под ней голубел призрак неба - оно яснело вверху.

    Шагах в двадцати от берега, из кустов, закрывающих сквозную, веселую чащу перелеска, - вился сизый дымок, слышались неясные голоса. Звенела посуда, басистый смех прыгал и дрожал низом над водой. Камыши дремали. Плавные круги ширились и умирали в зеленых отблесках воды: рыба или лягушка. Сидор Иванович подошел к доске, нагнулся, приподнял ее тяжелый, насквозь промокший конец, и сказал:

    - Чай пьют. Городская шваль - девки стриженые, али попы. Попы открытый воздух обожают: с ромом.

    В камышах что-то зашевелилось; Сидор Иванович выглянул и увидел в просвете береговой заросли, на маленьком твердом мыске - двух людей: черный пиджак и синяя юбка. Так определил он их. Увидел он еще и два затылка: мужской гладкий и женский - отягченный русыми волосами, но определять их не стал и услышал следующее:

    - Как он тихо плавает.

    - А правда: похоже на гуся?

    - Сам вы гусь. Это царь, он живет один.

    Сидор Иванович поднял доску и с треском бросил ее оземь. На оголенной земле закопошились белые и розовые черви.

    - Кто ходит? - встрепенулась женщина.

    - Кто-то зашумел.

    - Медведь, - сказал черный пиджак. - Съест вас.

    Лавочник обиделся и хотел выступить из-за прикрытия, но удержался, насупился и крякнул. Эти люди были ему не по душе - господишки: то есть что-то смешное, презренное и "с большим понятием" о себе. Разговор продолжался. Сидор Иванович поднял червяка и меланхолически положил его в банку из-под помады.

    - Он очень симпатичный, - сказала девушка. - Его белизна - живая белизна, трепетная, красивая. Я хотела бы быть принцессой и жить в замке, где плавают лебеди - и чтобы их было много... как парусов в гавани. Лебедь, - ведь это живой символ... а чего?

    - Эка дура, принцесса, - сказал про себя лавочник, - юбку подшей сперва, пигалица!

    - Чего? - переспросил черный пиджак. - Счастья, конечно, гордого, чистого, нежного счастья.

    - Смотрите - пьет!

    - Нет - чистится!

    - Где были ваши глаза?

    - Смотрел на вас...

    Лавочник оставил червяков. Он был заинтересован. Кто пьет? Кто чистится? Кто "симпатичный"? И все его любопытство вылилось в следующих словах:

    - Над кем причитают?

    Он выступил из-за камыша и осмотрелся.

    IV

    Пруд был так спокоен и чист, что казалось, будто плывут два лебедя; один под водой, а другой сверху, крепко прильнув белой грудью к нижнему своему двойнику. Но двойник был бледнее и призрачнее, а верхний отчетливо белел плавной округлостью снежных контуров на фоне бархатной зелени. Все его обточенное тело плавно скользило вперед, едва колыхая жидкое стекло засыпающего пруда.

    Шея его лежала на спине, а голова протянулась параллельно воде, маленькая, гордая голова птицы. Он был спокоен.

    - Никак лебедь прилетел! - подумал лавочник. - Вот мельник дурак, еще ружьем балуется: шкура - пять рублей!

    - Я слышала, - сказала девушка, - что лебеди умирают очень поэтически. Летят кверху насколько хватает сил, поют свою последнюю песню, потом складывают крылья, падают и разбиваются.

    - Да, - сказал черный пиджак, - птицы не люди. Птицы вообще любят умирать красиво... Например, зимородок: чувствуя близкую смерть, он садится на ветку над водой, и вода принимает его труп...

    Сидор Иванович почувствовал раздражение: птица плавает и больше ничего. Что тут за божественные разговоры? Что они там особенного увидели? Почему это им приятно, а ему все равно? Тьфу!

    Собеседники обернулись. Глаза женщины, большие и вопросительные, встретились с глазами лавочника.

    - Хорошая штука! - сказал он вслух и дотронулся до картуза. Ему не ответили. Тон его голоса был льстив и задорен. Лавочник продолжал:

    - Твердая. Мочить надо. Жесткая, значит, говядина.

    Опять молчание и как будто - улыбка, полная взаимного согласия; конечно, это на его счет, он человек неученый. Что ж, пусть зубки скалят. Шуры-амуры? Знаем.

    Он смолк, не зная, что сказать дальше, и озлился. Птица плавает, а они болтают! Шваль городская.

    - Свежо становится, - сказала девушка и резко повернулась. - Пойдемте чай пить.

    И вдруг Сидор Иванович нашел нужные слова. Он приятно осклабился, зорко бегая маленькими быстрыми глазами по лицам молодых людей, прищурился и процедил, как будто про себя:

    - Этого лебедя завтра пристрелить ежели. Дома ружьишко зря болтается. Эх! Знатное жаркое, дурья голова у мельника!

    Он видел, как вспыхнуло лицо девушки, как насмешливо улыбнулся черный пиджак, - и вздрогнул от радости. Он ждал вопроса. Инстинкт подсказал ему, чем можно задеть людей, не пожелавших разговаривать с ним - и не ошибся. Девушка посмотрела на него так, как смотрят на кучу навоза, и спросила у него звонким, вызывающим голосом:

    - Зачем же убивать?

    - На предмет пуха, - кротко ответил лавочник, радостно блестя глазами. - Для удовольствия значит. Как мы, то есть охотники.

    Она медленно отвернулась и прошла мимо, шурша ботинками в сочной траве. Мужчина спросил:

    - Вы любитель покушать? Брюшко-то у вас того...

    Сидор Иванович побагровел и задохнулся от бешенства, но было поздно; оба быстро ушли. Лавочник нагнулся, задыхаясь от волнения, и рассеянно поднял двух червяков. У противоположного берега лениво и плавно двигался лебедь.

    - То есть, - начал Сидор Иванович, - птица плавает, какая невидаль, скажите, ради бога...

    И вдруг ему послышалось, что эхо воды отразило упавшее из леса, обидное, сопровождаемое смехом, слово "дурак"... Он выпрямился во весь рост, приложил руку ко рту и заорал во весь простор:

    - От дурака и слышу-у!

    Эхо повторило звонко и грустно... ура-ка... рака... ака... шу... у!!! Было тихо. Звенели невидимые ложечки, вечерняя прелесть стлала над водой кроткие тени. Реял сизый дымок самовара, звучал смех. И плыл лебедь.

    V

    Ночью Сидору Ивановичу приснилось, что он убил лебедя и съел. Убил он его, будто бы, длинной и черной стрелой, точь-в-точь такой же, какие употребляются дикарями, описанными в журнале "Вокруг Света". Раненый лебедь смотрел на него большими, человеческими глазами и дергал клювом, а он бил его по голове и приговаривал:

    - Шваль! Шваль! Шваль!

    Утро взглянуло сквозь ситцевые занавески и разбудило лавочника. Проснувшись, он стал припоминать вкус съеденного им во сне лебедя и машинально сплюнул: горький был. Потом вспомнил, что благодаря вчерашней случайности испортилось настроение и пропала охота удить, а был самый клев. Потом стал размышлять: застрелить лебедя или нет. И решил, что не стоит: мельник ругаться будет. А это неприятно - пруд его - не даст рыбу ловить. Все же он не мог отказать себе в удовольствии мысленно прицелиться и выстрелить: трах! Пух, перья летят, вода краснеет... Забился... сдох. Впрочем, - что же из этого? Ну, хорошо, этого он убил. А еще их осталось сколько! Плавают себе и плавают.

    И перед его еще сонными глазами проплыл, колыхаясь в зеленой воде, белый спокойный лебедь.

    Сидор Иванович раздраженно сплюнул, вспомнив тех господчиков, и повернулся к жене. Она крепко спала, и в рыхлом, рябом лице ее лежала сытая скука. Он поднял одеяло и плотоядно ущипнул супругу за жирный бок.

    - Эх ты... лебедь! - сказал он, проглотив сладкую судорогу. - Ну, вставай, что ли!..

    © 2000- NIV