• Приглашаем посетить наш сайт
    Тютчев (tutchev.lit-info.ru)
  • Два обещания

    I

    Всю ночь берега Покета рвал шторм. Ветер ударял с моря. Были сломаны кукурузные посевы, изгороди; толевые и железные крыши местами отвернулись, как поля шляп.

    В саду Гаррисона, начальника каторжной тюрьмы, стоявшей в полумиле от Покета, повалились два дерева. Они загромоздили аллею. Гаррисон приказал убрать их; к десяти часам партия арестантов отправилась из тюрьмы в сад. Они обрубили сучья и стали распиливать стволы.

    Отправляясь в канцелярию, Гаррисон задержался около работающих и стал смотреть. Работа пошла так быстро, как движение на экране при ускоренном пропуске ленты.

    Его дочь, одиннадцатилетняя Джесси, росшая свободно, как мальчик, и ни в чем не знающая запретов, была с ним. Оставив отца, она заметила, что нижняя ветка одного из свалившихся стволов прилегает к стволу старого дуба так удобно, как лестница.

    Джесси умела лазать по деревьям с наглостью и хладнокровием существа, уверенного в своей безнаказанности. Ей пришло в голову закричать с вершины: "Папа, тебя требуют к телефону".

    Обдумав это, она стала влезать, переходить с сука на сук, как по вертикальной винтовой лестнице, и скоро была на высоте двух третей ствола, волнуясь при мысли, что отец заметит ее отсутствие раньше, чем она сообщит ему о своей проделке.

    Вскоре расположение ветвей заставило девочку искать такую ветку, ухватясь за которую она могла бы ступить на ту сторону ствола, с какой виден Гаррисон.

    Она вытянулась, схватилась за тонкий сук левой рукой и, передав ему свою тяжесть, отпустила правую руку. Сук, росший из более толстого ответвления ствола, треснул в месте сращения. Вцепясь в него обеими руками, Джесси потеряла точку опоры и повисла. Обида, испуг и самолюбие заставили ее крикнуть те самые слова, которые она повторяла себе, взбираясь на дерево:

    - Папа, тебя требуют...

    Затем она закричала и заплакала.

    Гаррисон взглянул вверх и помертвел. Джесси висела высоко над ним, подобрав ноги и стиснув коленками вертикально натянутую ветку, основание которой медленно, но неуклонно отдиралось под ее тяжестью.

    Гаррисон растерялся, потом поднял вверх руки. Его резко оттолкнул арестант Э 332; он, расставив ноги и протянув руки, как Гаррисон, но не вверх, а на уровне лица, принял на себя удар тела с воплем мелькнувшей вниз девочки.

    В момент толчка он присел. Руки его временно отнялись. Он опустил сильно встряхнутую, потерявшую сознание Джесси на траву и, вытирая пошедшую носом кровь, сел с закружившейся головой.

    Повелительное и тяжелое лицо начальника каторжной тюрьмы исчезло. Вышло его настоящее лицо, по которому текли слезы. Он поднял Джесси и унес в дом.

    Послышался шум. Некоторые арестанты, а также конвойные хлопнули Э 332 по плечу, принесли воды, и он выпил полную кружку, стуча зубами о край.

    - Полсрока отработал, Эдвей, - сказал один из конвойных.

    Эдвей встал, помахал руками, потряс головой. Она все еще туманилась и гудела. В это время прибежал помощник Гаррисона и приказал Эдвею немедленно идти к начальнику.

    II

    Эдвей никогда не был в квартире начальника тюрьмы. Он прошел ряд светлых, красивых комнат с иллюзией возвращения в мир, покинутый пять лет назад.

    Гаррисон отослал конвойного, который сопровождал Эдвея, и сам ввел арестанта в свой кабинет; его окна, выходя на тюремный двор, были заделаны решеткой.

    - Ваш номер? - спросил он, давая знак, что Эдвей может сесть.

    - 332.

    - Ваше имя?

    - Томас Эдвей.

    Официальный тон не помог Гаррисону овладеть волнением, и он оставил его.

    - Послушайте, Эдвей, - сказал начальник после короткого молчания, - вы можете требовать, что хотите, за то, что вы сделали. Кроме невозможного. Я обязан вам больше, чем жизнью, и вы это понимаете.

    - Конечно, я понимаю. - Эдвей задумался. - Мне не хочется огорчать вас, но я думаю, что если вы не сделаете, о чем я буду просить, все же кричать на меня не будете.

    Гаррисон посмотрел на Эдвея с беспокойством.

    - Говорите, что там у вас? Неделя отдыха? Похлопотать о сокращении срока? Или что?

    - И больше и меньше, - сказал Эдвей. - Как взглянуть. Я прошу вас снабдить меня городским платьем, выдать мне заработанные деньги за полгода - это составит, приблизительно, полтора фунта - и отпустить меня на свободу до половины шестого следующего утра. В шесть происходит поверка. К назначенному сроку я буду здесь.

    Гаррисон засопел, взял сигару резким движением и нервно захлопнул ящик.

    - В другое время, - сказал он со вздохом, - выслушав такую просьбу, я, конечно, приказал бы дать вам дюжину-другую плетей. Теперь дело иное. О том, что вы говорите, я читал в романах. Не знаю, чем это кончалось в действительности. Ну, что даст вам один день? Зачем это?

    - Будь вы на моем месте, вы прекрасно понимали бы, что такое свободный день.

    - Каждый из нас на своем месте, - сказал Гаррисон. - Что привело вас сюда?

    - Мои страсти.

    - В образе?..

    - Трех векселей. Я отбыл пять лет, осталось три года.

    - Сдержите ли вы слово? Или я заранее должен приготовить прошение об отставке?

    - Я совершил подлог, но не потерял чести. - возразил Эдвей. - Разговор становится тяжел для меня. Решите - "да" или "нет".

    - Ужасный день! - сказал Гаррисон. - Что я могу? Останьтесь здесь и ждите.

    Он вышел и возвратился через несколько минут, хмурый, утомленный собственным решением, которое, подобно трещине, зияло на эмали его характера нервной, острой чертой. В его руках были башмаки, шляпа, костюм, и он подал это Эдвею. Оба они смутились. Заметив, что арестант смотрит на него с изумлением и восторгом, Гаррисон нахмурился, махнул рукой и вышел опять, плотно прикрыв дверь.

    III

    "Невозможно, ослепительно!" - думал Эдвей. Он хватался за одну вещь, за другую, оставлял их и снова хватал. Сознание совершившегося, причем так неожиданно, и забегающая вперед мечта о свободной городской улице мешали ему сообразить, что должен он сделать с брюками или жилетом. Когда он снимал арестантское платье, его руки тряслись. Чтобы вызвать сосредоточенность, Эдвей стиснул зубы. Вещи плясали в его руках. Порыв, падение девочки, адская боль в плечах, взволнованный Гаррисон, просьба о невозможном, чего хотел он, как сдавленная грудь хочет полного воздуха, неловкое и высокое решение Гаррисона - он обо всем думал зараз, с трудом находя среди неожиданностей дня место своему нетерпению. Он отвык застегивать воротник, завязывать галстук. Он одевался со стыдом, непонятным, но важным и неизбежным, как всякий хороший стыд. Покончив с переодеванием, Эдвей подошел к стеклу книжного шкапа. Там, сливаясь с переплетами книг, стоял в темной воде высокий мускулистый человек статной осанки - тот самый, каким был Эдвей несколько лет назад.

    - Это сон о свободе, - сказал он. - И я, конечно, вернусь.

    - Покончим с этим неприятным делом, - сказал, входя, Гаррисон. - Идите за мной.

    Говоря так, он протянул ему два фунта и пошел впереди Эдвея по глаголю коридора. Все двери были закрыты. В конце прохода был выход на шоссе, ведущее к городу.

    Гаррисон выпустил арестанта и крепко повернул ключ. На душе у него было неверно и смутно. Он отлично сознавал значение своего поступка. С этого дня меж ним и Э 332 образовалась неестественная связь, полная благодарности, о которой хотелось не думать. Однако он не мог быть так крупно обязан Эдвею и кому бы то ни было, не заплатив полной мерой. Уже готов был он пожелать никогда не видеть его более, но сообразил, что это - дрянная трусость.

    Он вернулся в кабинет и увидел свою жену. Она, сохраняя в лице спасительное насмешливое выражение, свертывала арестантскую одежду Эдвея.

    - Оставь это здесь, Эми, - сказал Гаррисон. - Как ты узнала?

    - Но... я видела в окно, как он ушел.

    - Меня всегда удивляло, что женщины всегда все узнают, - сказал Гаррисон, очень недовольный собой. Наконец он решил, что пора улыбнуться. - Ну, он меня поддел! Это произошло врасплох. Я не мог быть меньше его, но я надеюсь, что он не явится. До половины шестого утра завтра. Как он обещал.

    - Он явится, - сказала Эми, засовывая сверток за шкап. - Можешь быть в этом уверен.

    - Что ты говоришь?!

    - Но ты и сам отлично это знаешь.

    - Я?

    - Ты и я, - мы оба это знаем.

    - Эми, он не придет.

    - Зачем ты говоришь против себя?

    Помолчав, Гаррисон позвонил в канцелярию:

    - Латрап? Э 332, который спас Джесси, разбит. Этот день он проведет в постели, в моей квартире. Что? Да, я рад, что вы понимаете. Поместите его в больничный список, утром переведем в лазарет. Что? Да пусть отдохнет. Более ничего.

    IV

    Весь день Гаррисон думал о происшедшем и заснул поздно, одетый, у себя в кабинете. Когда рассвело, он проснулся, положил на стол часы и стал ходить, взглядывая на циферблат. Чем ближе стрелка подвигалась к половине шестого, тем быстрее менялись его желания. Сложным, непривычным для него путем он наконец пришел к заключению, что желать обмана - невеликодушно, и приготовился услышать звонок.

    Когда он прозвучал - и это было идеально точно, как раз на половине шестого, - Гаррисон от этой драматической точности испытал большее удовольствие, чем при мысли, что не надо теперь придумывать для округа историю несуществующего побега. Он пошел к выходу и открыл дверь. В сумерках рассвета стоял перед ним Эдвей, с слегка вольно надетой шляпой. От него пахло вином; он был сдержан и утомлен.

    - Молчите, - сказал Гаррисон, заметив в его лице искреннее движение. - Я не хочу говорить более обо всем этом. Ступайте, переоденьтесь и отправляйтесь в лазарет к дежурному. Вот записка.

    Раскаиваясь в своей мрачности, он прибавил:

    - Благодарю вас.

    Снова стесняясь и избегая смотреть в глаза, они прошли тихо, как воры или дети, в кабинет Гаррисона, где Эдвей принял свой прежний вид. Затем Гаррисон вывел его другим ходом в дверь тюрьмы, запер дверь и облегченно вздохнул. Его кошмар кончился, а трещина осталась и расцвела.

    Через день после этой истории, рано утром, помощник Гаррисона Латрап быстро вошел в кабинет начальника, протянув письмо.

    - Вот все, что осталось от Э 332, - сказал он. - Эдвей бежал ночью, распилив решетку. Он оставил под подушкой это письмо, которое адресовано вам.

    Гаррисон закаменел и прочел:

    "Я видел сон, что я на свободе, что шторм, опрокинувший деревья в саду, загнал в бухту. Покета яхту моего старого приятеля. Приснилось мне, что я встретился с ним, рассказал ему свою горькую, но поправимую весть и дал ему честное слово, что буду на палубе его судна не позднее трех часов этой ночи. И я должен был сдержать обещание".

    - Тонкой стальной пилой, - сказал Латрап.

    Гаррисон стоял неподвижно. В нем возникло несколько одновременных бессмысленных движений, но ни одно не родилось. Он был связан извне и внутри.

    - Дайте знать в город, по округу, - сказал Гаррисон.

    - Немедленно? - спросил, обгрызывая ноготь, Латрап.

    - Немедленно! Что вы хотите сказать?

    - Ваше распоряжение...

    - Ну?

    - Ясно оно или нет?

    - Никто не знает, что ясно, а что неясно! - ответил с сердцем Гаррисон, выходя и оставляя Латрапа в психологическом затруднении. Здесь он увидел Джесси и рассердился.

    - Ты довольна? Твой спаситель удрал.

    - Куда? - осведомилась Джесси, подбегая к нему.

    - Как я могу знать, куда?

    - Но ты сам сказал... Ты начал первый.

    - Я думаю, что первая начала ты, - ответил Гаррисон. - Впрочем, извини меня, я устал.

    Примечания:

    Два обещания. Впервые - журнал "Красная нива", 1927, Э 17.

    Глаголь коридора - коридор в форме буквы "Г" (по старославянски - "глаголь").

    Ю. Киркин

    © 2000- NIV