• Приглашаем посетить наш сайт
    Высоцкий (vysotskiy.lit-info.ru)
  • Отшельник виноградного пика

    I

    Я превратился из полного, цветущего человека в растерянное, нервное и желчное существо, которому, чтобы оставить по себе коренную память, следовало бы немедленно и прочно повеситься.

    Виной этому был, конечно, я сам. Желая найти некий философический уклон, по которому в пуховиках абсолютной истины мог бы мягко с просветленной душой скатиться в лоно могилы, я окружил себя десятками идейных друзей -- проклятием моей жизни. По ярости и взаимной непримиримости убеждений друзья мои напоминали свору собак, составленную из разных пород -- от дога до фокстерьера.

    Чистота и искренность их взглядов не подлежала сомнению. Однако выдерживая в течение десяти лет каждый шаг своей жизни под анализом и контролем приверженцев разнообразнейших философских мировоззрений, я пришел к такому удрученно-жалкому состоянию, что без слез не могу вспомнить об этом. Конечным результатом таких дружеских истязаний явилось то, что я каждый день с воплем в истерике вопрошал себя:

    -- "Какой смысл твоей жизни? Какой смысл всей вообще жизни? Есть рок или его никогда не было? Зачем жизнь, когда каждого ждет совершеннейшее, немилосердное уничтожение?"

    Посвистывая в эту старую дудку, я залез в такие религиозно-метафизические дебри, что извлечь меня оттуда мог бы лишь разве Геркулес, да и то плотно поевший.

    - Прекрасно! -- сказал я, обдумывая свое некрасивое положение. -- Мне нужно пожить с месяц-другой бродячей жизнью.

    Покинув друзей, я купил очаровательного, кроткого как заяц, осла, нагрузил его самым необходимым и в продолжение трех недель странствовал в поисках душевного равновесия. Увы, я не находил его. Звездное небо вызывало у меня мысли о загадке пространства; рабочие в поле -- вечность социальных контрастов; птицы, деревья, цветы -- скорбь о равнодушной природе, которая, когда меня не станет, "будет играть"... В попутных кабачках я, пользуясь случаем, напивался. Осел, которого звали Машей, был, к чести его рода, умнее меня; скоро раскусив мой характер, огорчительное животное стало злоупотреблять моим пристрастием к кабачкам и, завидя вывеску, украшенную плющом, останавливалось само, как пораженное громом. Ни красноречие, ни удары не действовали на него в таких случаях. Волей-неволей я забирался в прохладу уютного кабачка, а Маша, счастливая бездельем, слонялась поблизости.

    Раз, проклиная судьбу и осла, выпил я у подножия Виноградного Пика немножко более восьми бутылок холодненького барабонского, и мне захотелось плакаться. Подозвав трактирщика, я горячо и пространно стал объяснять ему, что, будучи человеком, заблудился в поисках истины. Я спросил,-- нет ли у него на примете человека праведной и мудрой жизни, к которому я мог бы обратиться за поучением. Я прибавил, что книги мне надоели и что огромное количество страстно убежденных Друзей не позволяет мне оставаться на одном месте.

    -- Видите ли,-- сказал трактирщик, из вежливости сплевывая мимо моего сапога,-- на ваше счастье такой человек есть в наших местах; зовут его просто Сноп, потому что волосы и борода его совсем рыжие, и живет он полторы версты выше, отшельником; сущий медведь. Страшен, упаси господи! Когда он ко мне приходит, первые его слова: "Я -- твой закон и природа! -- а затем, погрозит этак пальцем да как рявкнет:

    --Я тебя насквозь вижу, мошенник!" -- так у меня руки и опускаются- Однако же профессор из Зурбагана, собирая бабочек, столкнулся с ним у меня,-- заспорили они, черт их знает о чем... -- так профессор в конце концов сказал: "Извините!"

    Я вздрогнул от радости. Быть может, полудикая эта личность и есть искомый мудрец? Выходило, как будто -- да: живет на горе, переспорил профессора, отшельник; не осиян ли он свыше? И я, подробно расспросив о дороге, решительно понудил Машу взбираться по зеленым склонам Виноградного Пика.

    II

    Опасная была эта горная крутая тропинка, уверяю вас! Не будь полупьян, я не отважился бы, пожалуй, продолжать путь. Местами приходилось ползти по узкому неровному карнизу, висящему над пропастью, и я в таких случаях слезал с Маши, пуская ее вперед. С большими трудностями, донельзя усталый и трезвый, подобрался я, наконец, к отвесной скале, загородившей дорогу. Ни справа, ни слева пути не было. Тем временем вечерняя прохлада и наползающая темнота нагнали на меня страх, так как ночевать в этом месте, рискуя свалиться в пропасть, я не хотел. Трактирщик ничего не сказал мне об этой скале; он, видимо, не бывал здесь; он сказал только, что, следуя по тропинке, я попаду к хижине Снопа.

    -- Эй, есть ли жив человек?! -- закричал я, задрав голову. Ужасное горное эхо оглушило меня. Вдруг над скалой показалась косматая рыжая голова, рявкнув густым басом:

    -- Кто тут бродит, говори!

    -- Не вы ли господин Сноп? -- сказал я, невольно сочувствуя трактирщику при виде мохнатых бровей и огненных глаз кирпично-багровой головы.

    -- Сноп -- это я.

    -- Как же я попаду к вам?

    -- Зачем?

    -- Зачем?!.. Гм... Душа болит, господин Сноп.

    -- А именно?

    -- Растерянность... Уныние... страх жизни...

    -- О господи! -- вздохнул Сноп.

    -- Потом: "Куда мы идем?"

    __ О господи! -- вздохнул Сноп.

    -- Есть ли что за гробом и какое оно?

    -- О господи! -- вздохнул Сноп.

    __ Зачем жить, если рок?

    -- О господи! -- вздохнул Сноп.

    -- Зачем жить, если смерть?

    -- Довольно! -- сказал Сноп. -- Бедный умалишенный! Полезай сюда, я брошу тебе веревочную лестницу.

    Голова скрылась, показалась снова, и к ногам моим упал конец лестницы.

    -- Осла я втяну потом,-- сказал Сноп. -- Иди сюда, уродливый сын природы, я тебя насквозь вижу!

    Поднявшись, я очутился на лесистом плоскогорье, лицом к лицу со Снопом. Это был мужчина внушительно-высокого роста, босой, массивный, в голубой шерстяной блузе и таких же штанах. Я поклонился.

    -- Любишь ли ты пироги с мясом? -- спросил он.

    -- О да.

    -- А кофе?

    -- Весьма.

    -- А холодненькое барабонское?

    -- Отчасти.

    -- Врешь! Очень любишь. Получишь ты и то, и другое, и третье, но сперва сядь, выслушай меня, затем поступай, как знаешь.

    Мы сели.

    -- Во-первых, ты заметил, конечно, что у меня веселый характер. Это оттого, что я рассуждаю с точки зрения гордости. Гордость не позволяет мне ломиться в раз навсегда запертые для меня двери, ломиться только потому, что они заперты. Ты скажешь, что думать так. значит расписаться в бессилии гордого человеческого ума. Друг мой! Мне тридцать пять лет; тебе тоже не меньше; поняли мы что-нибудь до сих пор в тайнах мироздания? Ничего. Будем ли мы настолько наглы, уверены, что именно за оставшиеся нам пятнадцать--двадцать лет уясним все? Ты, не краснея, скажешь, что попасть на луну не можешь, если в таких пустяках ты не чувствуешь себя униженным, то можешь, также не краснея, сказать, что всякие бесконечности тебе не по силам. "Когда-нибудь" -- "Когда-нибудь"... -- это другое дело; будем говорить о себе: ведь живем мы?!

    Ты умрешь. Это неизбежно. Есть ли смысл бояться неизбежного? Наоборот,-- в виду неизбежности естественного для всех конца, следует жить густо и смело, как свойственно человеческой природе. Время -- жизнь. Ешь много и вкусно, спи крепко, люби горячо и нежно, в дружбе и любви иди до конца; на удар отвечай ударом, на привет -- приветом, и все, что не оскорбляет и не обижает других, разрешай себе полной рукой. Поверь мне,-- только в том и есть смысл жизни, что окружает тебя. Бесчисленное множество комбинаций представлено тебе: явлений, красок, предметов, людей, работ; найди свою комбинацию.

    Пустота ли за гробом, жизнь ли -- ты и в том и в другом случае ничего не теряешь. В первом потому, что терять некому, во втором -- ясно, почему. Но представь, что ты бессмертен,-- не ломал бы ты себе голову над этой загадкой.

    Так или иначе -- ты живешь. Так или иначе -- умрешь. Так или иначе -- ты не знаешь и не узнаешь, что ждет тебя за последним вздохом. Гордо повернись спиной к этой штуке. Зачем унижаться,-- бессмысленно, бесплодно; будь горд; смело живи и бестрепетно умирай.

    Он встал, скрылся и, пока я переваривал новую для меня точку зрения гордости, вернулся с дымящимся пирогом и -- о, боже! -- с дюжиной холодненького барабонского. Затем он развел костер, мы сидели под кедром, на краю пропасти, ели, пили и говорили о медвежьих охотах. Взошла луна. Голубые призраки снеговых вершин дымились мутным сиянием. Мне было весело. Осел, втащенный Снопом на плоскогорье, дремал стоя, и уши его смешно дергались, когда громкое восклицание касалось их сонного мира.

    Сноп принес из хижины еще дюжину барабонского и гитару. Низким грудным голосом запел он старую итальянскую песенку:

    Море чуть зыблется. Здесь на просторе,
    Как рыбаки,-- вы все сбросите горе;
    И да покинут вас скорби земные!
    Сайта Лючия! Сайта Лючия!

    © 2000- NIV