• Приглашаем посетить наш сайт
    Екатерина II (ekaterina-ii.niv.ru)
  • Подземное

    I

    - Ну, что вы на это скажете?

    Шесть пар глаз переглянулись и шесть грудей затаили вздох. Первое время все молчали. Казалось - невидимая тень близкой опасности вошла в тесную комнату с наглухо закрытыми ставнями и вперила свои неподвижные глаза в членов комитета. Ганс, продолжая рисовать карандашиком на столе, спросил, не подымая головы:

    - Когда получено письмо, Валентин Осипович?

    - Сегодня утром. Было оно задержано в пути или нет - я не знаю... Факт тот, что оно пришло к нам на двое суток позже его...

    - Вот так фунт изюма! - произнес Давид и рассмеялся своей детской улыбкой, обнажившей ровные, острые зубы.

    - Товарищ, прочитайте еще раз! - сказал Ганс. - Свежо предание, а...

    Он поднял свои светлые, серые глаза и опустил их, продолжая рисовать кораблики.

    Пожилой сутуловатый господин с проседью в бороде и усталыми, нервными глазами, окинул всех продолжительным, озабоченным взглядом и, взяв листик бумаги, лежавший перед ним, начал читать ровным, грудным голосом:

    - "К вам едет провокатор. Должен прибыть 28-го. Приметы: молодой, черные усы, карие глаза, выдает себя за студента; левый глаз немного косит. Примите его, как следует. Районный комитет, 23-е июля".

    - Оттуда письмо идет два дня, - продолжал Валентин Осипович, кончив чтение. - Одно из двух: или его задержали, или бросили слишком поздно. Я, как заведующий конспиративной частью, - улыбнулся он, - поступил, быть может, слишком конспиративно, уничтожив конверт, так что подтвердить второе предположение теперь невозможно. Но оно всего вероятнее, ибо полиция не отсылает адресатам такие документы, раз они попадутся ей в руки...

    - Левый глаз косит, - сказал про себя Валерьян, юноша могучего телосложения, с целой копной черных волос, из-под которой сверкали маленькие глаза-буравчики. - Да... дождались!..

    Опять наступило молчание. Дверь из соседней комнаты раскрылась, и на пороге появилась девушка. Она стояла, держась одной рукой за косяк двери, другой - за свою собственную косу, перекинутую через плечо. Лицо ее было уверенно и красиво.

    - Ну?! - сказала она.

    Но все молчали. Валерьян тряс гривой, гневно покряхтывая; Давид вертел большими пальцами рук, поджав нижнюю губу. Ганс рисовал и ломал карандаш. - Ну? - повторила девушка, и глаза ее рассердились.

    - Мы придем пить чай после, Нина, - сказал Ганс, рисуя шхуну с распущенными парусами. - Нам очень жарко...

    Никто не улыбнулся на шутку. Девушка исчезла, нетерпеливо хлопнув дверью.

    - Теперь будем думать! - сказал Давид. - Что ж? Надо решать как-нибудь... Грязное дело получается...

    - К порядку, господа! Валентин Осипович, возьмите на себя председательство!.. - раздраженно крикнул Сергей, пятый член комитета, высокий, с впалой, чахоточной грудью.

    - Прекрасно!

    Валентин Осипович выпрямился на стуле и провел рукой по волосам, еще густым и волнистым.

    - Итак, - сказал он, - пусть Ганс расскажет нам про него... - Я расскажу то, что уже рассказывал...

    Сказав это, Ганс бросил наконец рисовать и поднял свою круглую, стриженую голову с твердыми, крупными чертами лица. Холодные, серые глаза его были серьезны, а рот улыбался.

    - Третьего дня... я сплю. Приходят и говорят: "Вас спрашивают"...

    Ну... встал... Входит молодой человек, черноусый, карие глаза... левый глаз заметно косит. Сказал явку, честь честью... "Приехал, - говорит, - работать, а по специальности - агитатор и дискуссионер..." Я ему сказал сперва, что денег в комитете мало, но так как люди у нас нужны, а денег все равно добудем же когда-нибудь, то он и решил остаться... Вот. Сказав это, Ганс взял карандаш и приделал флаг к мачте, а на флаге написал: "П. С. Р."

    - Откуда он приехал? - отрывисто буркнул Валерьян.

    - Из Самары. Знает тамошнюю публику. Физиономия внушает доверие... Обращение - ровное, голос уверенный, спокойный... Говорит, что бывший студент...

    - Да, нет сомнения - это он... - задумчиво произнес Валентин Осипович. - Ну, товарищи, ваше мнение?

    - Я, Валентин Осипыч, - покраснел Давид, - думаю, что... это может выйти ошибка... По всему видно, что он - бывалый парень... Вчера, например, он, еще не отдохнув, как расщипал эсдеков у Симона на заводе! В лоск прямо положил!.. А это значит, что он не младенец...

    - А кто давно работает... - тот не может быть провокатором? Милейший юноша, - улыбнулся Валентин Осипович, - вы еще плохо знаете людей... Я за свою жизнь знавал таких, что работали годами в партии, а потом делались шпионами... Эволюция эта проклятая, знаете ли, незаметно происходит... Устанет человек, озлобится, - вот вам и готово субъективное отношение... А тут один шаг к дальнейшему... А этот - Костя, кажется, его зовут - еще молод, а на мягком воске молодости сплошь и рядом можно написать что угодно...

    У Ганса опять сломался карандаш, и он с ожесточением принялся чинить его, стругая так, что куски дерева летели во все стороны. Опять наступило молчание, и каждый думал о том, что сказал старый, опытный революционер.

    - Ну, вот что, товарищи, - продолжал Валентин Осипович. - Я хотя и старше вас, и прислан с директивами от ЦК, и знаю весь объем опасности, грозящей делу революции в крае, но всецело предоставляю решение этого дела вам, во-первых, - потому, что оно просто и ясно, а во-вторых, - потому, что у меня много более важных дел... А вы уж сами справьтесь.

    - Да, - промолвил Ганс, - придется того...

    Он не договорил, но каждый понял его жест и мысль...

    - Это надо сделать скорее, - невозмутимо продолжал Ганс, отделывая корму большого океанского парохода. - Вы меня простите, товарищи, но чем скорее переговорить об этом неприятном деле, тем лучше... Кто же возьмет на себя руководство этим... предприятием? - спросил он, оглядывая всех. Рот его улыбался.

    - Ганс прав, - сказал Валентин Осипович. - Сделав так, мы избавим не одних себя, а все организации от риска провала.

    - Ну, кто же? - спросил Ганс еще раз и, откинувшись на спинку стула, склонил голову набок, любуясь рисунком. Затем, подождав немного, добавил два-три штриха и сказал:

    - Я возьму. Завтра пойду к Еремею. Доверяете, или... может быть - кто-нибудь другой хочет?

    - Нет уж, спасибо, - сморщился Давид, расширив свои голубые глаза. - Валяйте вы.

    - А вы не хотите, Валерьян? - улыбнулся Ганс.

    - Ах, оставьте, пожалуйста! - болезненно крикнул Сергей. - Нельзя из этого делать шуток!..

    - Ну, хорошо! Провокатора съем! - совсем уже рассмеялся Ганс. Валентин Осипович тоже улыбнулся.

    Снова вошла Нина, и все поднялись, не дожидаясь ее недовольного "ну!". Зазвенели чайные ложки, и Валентин Осипович стал рассказывать о жизни в Якутске и сибирских чалдонах. Рассказывал он очень интересно, с увлечением, и все смеялись, а у Ганса улыбался рот.

    II

    На улице было темно и тихо. Ганс провожал Валентина Осиповича домой. Они шли медленно; молодой человек сердито стучал тросточкой о деревянные тумбы, спутник его курил папиросу. Вечер был теплый и нежный, и в душу ползла легкая дремота очарования, мешая разговаривать и вызывая в голове неясные, сладкие воспоминания, полные неопределенной тоски о будущем. Юноша совсем размяк и молчал. Валентин Осипович изредка делал кое-какие замечания, касающиеся завтрашней сходки у Синего Брода, где еще раз должны были померяться силами две партии. Он негодовал и сердился.

    - Совершенно я не понимаю и не признаю этих дебатов... Смешные эти петушиные бои... Честное слово...

    - Нельзя, Валентин Осипович, - возразил наконец Ганс. - У нас всего восемь кружков, а у социал-демократов 30. И что всего замечательнее: у нас масса литературы крестьянской, рабочей - и все же как-то дело подвигается туговато... А они жарят без литературы, и у них кружки растут, как грибы.

    - Ничего удивительного... В рабочих говорит классовый инстинкт... Зато мы монополизировали крестьянство...

    - И потом - у эсдеков здесь есть типография, а у нас все еще процветает кустарничество...

    - Ну, это, знаете, не важно, по-моему... Можно и на гектографе сделать хорошо...

    - Можно, да здешние уврие - весьма балованный народ: подавай им непременно печатные, а гектограф, мимеограф и т. п. они и знать не хотят...

    - Очень скверно. Со временем можно будет наладить и типографию... А теперь надо устроить с провокатором. Вы как думаете?

    - О! Я сам не хочу здесь мараться... Просто передам в дружину, а там пусть как хотят... Ну, окажу, конечно, косвенное содействие.

    - Смотрите, будьте осторожнее. Вы - ценный человек для революции.

    - Помилуйте! Вы меня конфузите!

    - Ну, будет скромничать... Нет, я говорю не комплимент. В вас есть незаменимое качество: энтузиазм... А это не так часто встречается... Наша интеллигенция - больше от головы революционеры, а не от сердца. Оба замолчали и через минуту остановились у подъезда большой каменной гостиницы, где жил Валентин Осипович. Ганс пожал ему руку и быстро пошел обратно. Дойдя до угла, он крикнул извозчика и велел ему ехать в нижнюю часть города к реке.

    Извозчик ехал скоро, и от быстрой езды по пустынным, затихшим улицам, и от сознания романтичности положения Ганс испытывал необыкновенно сильный прилив энергии и возбуждения, когда мысли горят ровно и сильно и все кажется возможным и достижимым. Это случалось с ним каждый раз, когда приходилось рисковать в чем-нибудь или обдумывать детали сложного предприятия. И, чем ближе подъезжал он к цели своего путешествия, тем яснее становилось для него все, задуманное им. Улыбаясь своей обычно неопределенной улыбкой, Ганс слез с извозчика у ворот небольшого деревянного домика и подошел к окну, освещенному и раскрытому настежь. Белая занавеска колыхалась в нем; Ганс отдернул ее и тихо сказал:

    - Здравствуйте, Костя.

    К окну придвинулся черный силуэт хозяина квартиры. Костя читал и очень обрадовался приходу Ганса.

    - А, Ганс! - сказал он весело. - Ну, входите!..

    - Скажите сперва - сколько времени?

    Костя вынул карманные часы и посмотрел на них, слегка косясь левым глазом.

    - Одиннадцать. А вы торопитесь куда? - спросил он.

    - Поторапливаюсь, товарищ. Ну, что - нашли квартиру?

    - Нашел, кажется, годится... Впрочем, можно будет переменить... Она помещается на одной лестнице с редакцией "Голоса", так что вроде публичного места. Приходит и уходит народ, а куда, в какую квартиру - кто знает?

    - Правильно! - согласился Ганс.

    Он облокотился на подоконник и положил голову на руки.

    - Да идите вы в комнату, странный субъект! - вскричал Костя. - На улице шляется масса шпионов...

    - Нет, спасибо! - вздохнул Ганс. - А вот что: у вас револьвер есть?

    - Есть, браунинг.

    - У меня тоже есть и тоже браунинг.

    - Поздравляю вас!

    - Премного благодарствую... Соскучился я, пришел к вам посидеть... Был сегодня у Нины, да она меня гонять стала; боится, что квартиру замараю... А сейчас от Валентина Осипыча... Симпатичный человек.

    - Да-а!.. Будем ли мы с вами такими в его годы? - задумчиво произнес Костя, и его левый глаз как-то жалобно устремился в сторону, в то время, как правый серьезно и грустно смотрел на темную фигуру Ганса. - Каторга, ссылка, десяток тюрем - и все как с гуся вода... По-прежнему молод, верит, борется...

    Рот Ганса перестал улыбаться, и он спросил вдруг, устремив глаза на потолок:

    - Костя! Вам снились сегодня дурные сны?

    - Никаких! - рассмеялся он. - Да что это вы сегодня - какой-то лунатик? Уж не собрались ли вы?..

    - А мне снились, - упрямо перебил Ганс.

    - Ну что же из этого? Я, ей-богу, вас не понимаю! - Костя пожал плечами. - Идите-ка вы лучше спать. А то нервы расстраиваете...

    - Вот что, Костя! - сказал Ганс. - Сейчас я иду решать дело, от удачного исхода которого зависит все существование нашего комитета... Я говорю серьезно, - добавил он, заметив недоверчивую улыбку в глазах товарища.

    Лицо Кости сразу стало серьезным, и глаз перестал косить. Он заправил один ус в рот и сказал:

    - Та-ак-с...

    - И мне нужна... или, может быть, понадобится ваша помощь... Пойдемте со мной? Это будет не долго, а? У вас есть револьвер к тому же...

    - Хорошо-о... - протянул Костя в некотором раздумьи. - А... какое дело?

    - Уверяю вас - я не могу вам сказать сейчас; во-первых, потому, что мало времени, во-вторых, потому, что у меня уже все решено в голове, и вы можете понадобиться только в крайнюю минуту, на случай опасности... Костя заторопился, надевая верхнюю блузу, шляпу и закладывая обойму в револьвер. Ганс вынул свой браунинг и пересчитал патроны, держа руки в глубине окна.

    III

    Река медленно и сонно плескалась у берегов, невидимая в темноте. На пароходных пристанях тускло горели красные фонари, дрожащим, призрачным светом выделяя из мрака полуразвалившиеся штабели дров, "бунты" товара, окутанные брезентами, и лодки всевозможных размеров, уткнувшие в песок свои носы. В отдалении звонкой, щелкающей трелью заливалась трещотка ночного сторожа.

    Ганс и Костя спустились к воде у конторки "Кавказа и Меркурия". Тут лежали толстые бревна, очевидно, когда-то употреблявшиеся для настилки сходней. Влево высилась черная масса пристани и по борту ее ходил человек с фонарем, осматривая что-то. Дремлющий ветер донес с середины реки пьяные звуки гармоники и подгулявших голосов.

    Они остановились у бревен, и Ганс сказал:

    - Костя, вы пройдите, пожалуйста, и спрячьтесь где-нибудь за дровами... Если вы услышите, что я крикну: "сюда!" - спешите скорее. Если же нет - не показывайтесь... Жаль только, что вы не услышите нашего разговора...

    - Один вопрос, товарищ: это дело не касается лично вас?

    - Меня? - усмехнулся Ганс. - Да нет же... Оно касается всех... и вас в том числе.

    Костя еще постоял немного в раздумьи. Ему было слегка неприятно, что он играет пассивную и подчиненную роль, и самолюбие его, эта ахиллесова пята революционеров, было сильно уколото. Но он не подал вида, отчасти потому, что был еще новым лицом в городе и, следовательно, - пока зависимым; отчасти же потому, что Ганс сильно заинтриговал его, и ему хотелось узнать суть дела хотя бы путем участия в нем. Кроме того, Костя был не трус, а опасность притягивает. В силу всех этих соображений он еще раз соображающе выпятил губы и скрылся в грудах березовых дров и колесных ободьев.

    Ганс сел на бревно и перестал улыбаться. Фигура его, прилично одетая в черное пальто и такой же картуз, почти совершенно сливалась с погруженным в темноту берегом. Вытянув ноги в лакированных штиблетах, он вдруг вспомнил что-то, опустил руку в карман и, вынув белый носовой платок, обернул им ладонь левой руки. Еще одно соображение мелькнуло в нем. Он встал и подошел к сколоченной из старого теса будке старика лодочника, приютившейся возле громадных сходней пристани, и крикнул:

    - Эй, дедка!

    Разбуженный "дедка", седой, сутуловатый, но еще крепкий и жилистый старик, вылез из будки и устремил на юношу свои красные, подслеповатые глазки. "Дедку" - в его вечном ватном картузе до ушей и огромных валенках знала вся городская молодежь, и он ее, так как сходки и вечеринки часто устраивались где-нибудь на островах, а у старого лодочника была превосходная, быстрая и легкая "посуда".

    - Лодочку, барин? - закряхтел "дедка".

    - Четверку... ту - востроносую... Дорого не бери, смотри...

    - Цена известная... Лодки-то, почитай, все разобрали... Ай, нет, есть никак... Денежки пожалуйте.

    Ганс заплатил деньги, взял весла и спустился к воде. Быстро отперев цепь и вскочив в лодку, закачавшуюся под ногами, он вставил весла в уключины и в два взмаха очутился у бревна, на котором сидел. Выскочив на берег, он вытащил лодку до половины на песок и снова уселся на бревне. Ветер, поднявшийся было с востока, стих, и воздух застыл в легкой прохладе речной сырости. Сверху, из темных сбившихся облаков, блестел тусклый, месячный свет. С горы, усеянной темными купами деревьев, доносились звуки голосов, сонное тявканье собак, бряканье калиток; светились красные четырехугольники окон.

    Сердце билось у Ганса сильнее обыкновенного. Он перевернул браунинг, лежавший в кармане, рукояткой вверх и стал ждать, посматривая в сторону спуска.

    Ждать пришлось недолго. Прошло пять-шесть минут, и на дороге, пролегавшей вдоль берега, показалось черное пятно человека, идущего медленным, легким шагом. Человек подошел к сходне пристани, остановился, помахивая тросточкой, и начал осторожно спускаться к воде. Ганс не видел лица идущего, но чувствовал пытливый и подозрительный взгляд, направленный в сторону бревна. Он положил руку, обернутую платком, на левое колено и тихонько крякнул.

    Незнакомец спустился к самой воде и стал шагах в двух от революционера, смотря прямо перед собой в темную даль реки. Теперь Ганс мог его разглядеть. Это был невысокий, худощавый молодой человек, с скуластым, крепким лицом и бородкой клинышком, одетый в серое пальто и черную фетровую шляпу. Тросточка его описывала за спиной беспокойные зигзаги. Наконец он скосил глаза в сторону Ганса, осклабился, увидя белый платок, и, выжидательно смотря на юношу, сказал:

    - Теплынь-то, а? Благодать!.. Барсов.

    Ганс начинал испытывать раздражение. Он выпрямился и сказал: - Ну, садитесь, раз пришли! Мне, знаете, некогда!

    Незнакомец вдруг оживился и просиял. Быстро засуетившись, он прислонил тросточку к бревну и, запахнув полы пальто, уселся рядом с Гансом, заговорив радостным, тихим голосом:

    - Вот как хорошо, что вы пришли-с! Ей-богу! А мы-то уж думали, думали! Мы-то гадали, гадали! Уж прямо-таки решили, что вы, не дай бог, захворали или что!.. Ей-богу! Господин ротмистр даже расположения духа лишились, право! Сердитые... ходят взад и вперед и все говорят: - "Уж эти мне петербургские! Осторожности на целковый, а дела на грош!" Да-с... Вы уж извините, что я так говорю...

    - Да говорите, что же мне ротмистр! - прервал его Ганс. - Только почему это вы так беспокоились? Ведь мы условились именно сегодня?

    - Так-то так, да все же-с... Думали: господин Высоцкий сами заглянут, улучат минутку... А вы вот, видите ли, - осторожны. Что же? По совести, и я бы так делал-с... В нашем деле нельзя иначе, нельзя-с... Опасное дело по нынешним временам!..

    - Да, неприятное, - вздохнул Ганс. - Можно живота лишиться...

    - И-и! Сколько хотите!.. Я вот, знаете ли, на днях: иду за одним эсэриком... да вы его знать должны, как же-с: еврейчик, часовщик, Трейгер фамилия...

    - Как же, знаю! Ну, этот не опасен - мальчишка... Другие есть, настоящие...

    - Конечно, - поспешил согласиться незнакомец. - Ах, простите, - привстал он, - позвольте представиться: Николай Иванович Хвостов-с. Я недавно служу, а все же, конечно, приятно познакомиться. Да-с. Так вот, слежу я, изволите видеть... А он, жидюга, завернул за угол да оттуда обратно и выскакивает... А я разлетелся, да и сшибись с ним... Ка-ак он замахнется на меня набалдашником!.. Я уж тут отбежал... И грозит еще, представьте. "Не попадайся!" - кричит.

    - Скоро мы им отшибем спеси, - сказал Ганс.

    - Да-а... Больно ведь уж силу взяли, куда тебе! Так и плодятся, как саранча... Одних этих партий проклятых не пересчитаешь... да-с. Мы тогда же, как вашу телеграмму получили - подумали: ну, возьмутся умные люди, закрутят овечке хвост!..

    - Да, я потому и послал телеграмму, что так было удобнее, - сказал наудачу Ганс.

    Но Николай Иванович, очевидно, обрадовался возможности поговорить. Он подсел еще ближе и, оглядываясь, таинственно зашептал:

    - Да-с: мы как ее расшифровали, господин Высоцкий, - так и подумали: тут дело не с бухты-барахты делается... Сообщает человек свой адрес, фамилию и когда увидеться. Сразу, с налету, так сказать, орлом! Налетел, расклевал, - ищи! Дело чисто сделано! Ха-ха!..

    Ганс облегченно вздохнул, и рот его улыбнулся. Теперь все становилось ясно.

    - Нельзя иначе, Николай Иванович, - сказал он. - Я сам - человек общительный, люблю общество умных людей... поговорить там, в картишки... А все же, знаете, нужно себя сохранить... Что же? Приехал я аккуратно, с паролем, виды видал, думаю - живо выведу всех на чистую воду, прихлопну и - дальше... Надо себя сохранить...

    - Это верно-с, верно! Что говорить! - подхватил Николай Иванович. - А то начнешь ходить в жандармское, полицию или так куда... не дай бог - заметит кто из социалистов!.. А тут уж разговор короткий...

    - Знаете, - перешел Ганс в деловой тон, - я, пожалуй, сегодня же вам все передам. Делать здесь больше нечего... Останется разве какая мелюзга - на развод! - усмехнулся он.

    - Да-а? - обрадовался Хвостов. - Вот молодец вы, право!.. В две недели!.. И уезжаете?

    - Конечно... А скоро все это сделано потому, что я сразу вошел в комитет... Ну, - и актер я хороший...

    - Да-с, да-с!.. По лицу даже заметно... Гениально, можно сказать! А я вам тут пакетец припас от полковника... Сведеньица тут и потом, знаете, кое-что насчет Екатеринослава... Может, там будете, так дела можете сделать...

    У Ганса сделался нестерпимый зуд в ногах от этих слов. Всеми силами сдерживая охватившее его волнение, он немного помолчал и сказал небрежно: - Ну, что ж... Давайте! Всякое лыко в строку...

    Николай Иванович расстегнул пиджак и вытащил тяжелый, толстый пакет. Принимая его, Ганс испытывал ощущение стопудовой тяжести в руке, пока пакет не очутился в его кармане. Ему вдруг сделалось ужасно радостно и весело на душе. С веселым лицом он повернулся к Хвостову и, опустив руку в карман, где лежал револьвер, сказал изменившимся голосом, в упор глядя на сыщика:

    - А что бы вы сказали, Николай Иванович, если бы вдруг узнали, что я... не Высоцкий, а... социалист-революционер?

    - Что бы я сказал? - улыбнулся Хвостов. - Сказал бы, что вы - гениальнейший артист! Гамлет-с, можно сказать!.. Талант! Хи-хи! Ганс рассердился.

    - А что бы вы сказали, - грозно произнес он, быстро вставая и приставляя браунинг к фетровой шляпе Хвостова, - что бы вы сказали, - повторил он, и его резкое лицо вспыхнуло, - если бы я сообщил вам, что здесь восемь пуль и одной из них довольно, чтобы пробить ваш грязный мозжок? А?

    Николай Иванович сидел, сложив руки на коленях, недоумевающе улыбался и вдруг побелел в темноте, как снег. Глаза его в ужасе, казалось, хотели выскочить из орбит. Он протянул руки перед собой, как бы отстраняя Ганса, и пролепетал:

    - Хо-хо-роший револь-вер... У вас... ка-казенный?

    - Не валяйте дурака! - начал Ганс. - Если вы...

    - Ка... раул!.. - взвизгнул Хвостов, но вместо крика из его горла вырвался какой-то сип. Ганс быстро ударил его дулом в лоб. Сыщик пошатнулся и умолк.

    - Если вы, - зашипел Ганс, - скажете хоть еще одно слово - застрелю... Сюда! - громко сказал он в сторону дров.

    Дрова со стуком посыпались, и Костя бледный, держа за спиной револьвер, подбежал к воде.

    - Товарищ! - взволнованно сказал Ганс, - вот этот человек - шпион... Я хочу, - произнес он, быстро переводя дыхание, - сплавить его на тот берег.

    - Господа! Миленькие!.. - пискливо шепнул Хвостов. - Ей-богу!.. Если я!.. Простите! Будьте такие добрые! Ради Христа! Христос не велел...

    - Садитесь в лодку! - приказал Ганс, не отводя дула от сыщика. - Скорее! Я вам не сделаю ничего, увезу вас только на тот берег, чтобы вы не подняли гвалт... Костя, голубчик, обыщите его скорее...

    Молодой человек торопливо выворотил карманы Николая Ивановича. Записная книжка и несколько фотографических карточек исчезли в брюках Ганса.

    Хвостов стоял, дрожа всем телом. Он сразу как-то весь окис и опустился, молчал и только изредка всхлипывал. Ганс связал ему руки назади туго свернутым носовым платком и, втолкнув в лодку, схватил весла.

    - Ганс! - сказал Костя, и в голосе его слышалась просьба. - Вы...

    - Ничего я ему не сделаю, товарищ, - сурово ответил Ганс. - Пусть полежит с денек в лесу...

    "Дедка" проснулся, вышел из шалаша и, вздыхая, посмотрел на небо. Кой-где блестели звезды, и бледные клочки начинающего светлеть неба тонули в тучах. Он зевнул и обернулся к темным фигурам, возившимся у воды. Уключины брякнули, и лодка, столкнутая Костей, заколыхалась на воде.

    - Поехали, молодцы? - спросил "дедка". - Дай бог веселого пированья... Али вы рыбу ловить?

    - Рыбу ловить, дедка! - крикнул Ганс, и Костя вздрогнул, не узнав его голоса в этом звонком, оборвавшемся выкрике. Вода зашумела под веслами, и лодка отделилась от берега, уходя в темноту. Минуты две еще было слышно, как брякали уключины в такт мерным, тяжелым всплескам. Затем все стихло. Серый туман окутал реку, и с нее потянуло пронизывающей сыростью. Вода светлела у берегов, и стальные гладкие полосы отмелей серебрились, пронизанные черными отражениями судов, стоящих на якоре. Разноцветные точки фонарей дрожали в воде.

    И вдруг в глубокой тишине уходящей ночи гулко и отчетливо прокатился выстрел, подхваченный эхом... Вверху на горе глухо залаяли разбуженные собаки... И снова все стихло. Река сонно шептала у берегов, как будто рассказывая тысячелетние были. Костя вздрогнул и опустил голову...

    IV

    Ганс причалил, молча снял весла и отнес их в сторожку. Затем встряхнулся, потянулся так, что затрещали суставы, и, не дожидаясь вопросов "дедки" о причинах скорого возвращения, схватил Костю под руку и быстро зашагал в гору. Выбравшись наверх, они остановились и перевели дух. Костя поглядел на товарища. Лицо Ганса как-то посерело и осунулось, а серые, холодные глаза ушли внутрь. Он тяжело дышал. Так они стояли с минуту, глядя друг другу в глаза.

    - Костя! - сказал наконец Ганс упавшим грудным голосом. - Вы знаете, кто такой... Валентин Осипович Высоцкий?

    - Что за штуки, Ганс, - поморщился Костя. - Говорите прямо... если есть что.

    - Петербургский провокатор! - выпалил Ганс. - Это тот самый, что провалил в прошлом году ростовских социал-демократов!..

    Костя остолбенел, и крик изумления вырвался у него:

    - Провока-тор! Ганс!! Не может быть!..

    - А вы слушайте!.. - продолжал Ганс тихо. - И пойдемте... Тут стоять нельзя. Знаете - если бы мне три дня тому назад кто-нибудь сказал то, что я вам сейчас - я без дальних околичностей закатил бы ему пощечину... А теперь... "Всякое бывает" - сказал Бен-Акиба... Все вышло случайно... То есть поистине все вышло чудесно... Дело было так: два дня тому назад прихожу я к Высоцкому... У меня было дело, надо было посылать человека за границу... Пришел, а его дома нет... Ждал, ждал... Вдруг стучит кто-то... "Войдите"... Посыльный. - "Здесь живет такой-то?" - Здесь, мол... - "Письмецо вам"... - Хорошо, - говорю... Ушел, письмо я сунул в карман, Высоцкого не дождался, про письмо забыл, прихожу домой, - тут мне почтальон приносит два письма... Но так как мне тут же надо было спешить на организационное собрание, то я их в тот же карман сунул, сел на конку и помчался... Дорогой вынимаю одно, читаю...

    Ганс остановился и вытер вспотевший лоб. Товарищи шли быстрым, полным шагом... Бледный рассвет застыл над городом недвижной, мертвой улыбкой. Было тихо и пусто.

    - И тут, - продолжал Ганс, - меня как будто целой крышей по голове хватили... Там было написано вот что... оно у меня огненными буквами в мозгу засело: - "Многоуважаемый г. Высоцкий! Настоящим имею честь уведомить вас, что, согласно просьбе вашей, выраженной в телеграмме, назначить свидание для переговоров о деле не раньше двух недель со дня приезда вашего - полагаю возможным назначить таковое в субботу, 29-го сего месяца. Место и час прихода вашего будьте любезны заблаговременно сообщить письмом в Управление, с указанием какого-либо отличительного знака, по коему наш агент мог бы вас узнать. По приходе он скажет вам следующее: "Барсов". Примите уверение в совершенном почтении, Барсов"... И вот, пока я читал, я еще думал, что эти карбонарские приемы относятся к какому-нибудь нашему делу, мало ли что может быть... А подпись жандармского ротмистра меня прямо к земле пригвоздила... Да еще в связи с канцелярским изложением... Я ночь не спал, все думал - как быть? Потом решил взять все на свой риск и написал Барсову письмо, что все, мол, прекрасно и в двенадцать часов ночи я приду туда, где мы сейчас с вами были... Я хотел таким образом попытаться узнать кое-что... И действительно... А сегодня, то есть вчера вечером, - поправился Ганс, - у нас было очередное заседание... Высоцкий приходит и читает письмо, якобы от районного комитета; смысл письма таков, что к нам приехал провокатор и что провокатор этот - вы!..

    Костя застонал и схватился за голову.

    - Вот! И понимаете, - что всего ужаснее - вас здесь никто не знает!..

    Приехали вы с местной явкой, а Высоцкий - с партийным паролем... А? Каково? И вчера, знаете, уж порешили вас того - убрать...

    Костя вдруг опустился на ближайшую тумбу и закрыл лицо руками. Нервное потрясение было слишком велико... Он весь содрогался от сдерживаемых рыданий и скрипел зубами...

    - Костя, да что с вами? Будьте хладнокровнее! Идемте скорее! До утра нужно еще созвать всех и обсудить, как быть дальше! Время дорого... Слышите?..

    Ганс тряс товарища за плечо изо всей силы. Наконец тот встал и рассмеялся хриплым, нервным смехом, вытирая глаза.

    - Видите, какая скотина! - заботливо-негодующим тоном произнес Ганс. - Он ведь переписку вел. Пари держу, что получил письмо относительно себя и хотел след запутать, а сам еще где-нибудь напакостить... Вы вот что: идите к Нине и Сергею, а я побегу к остальным... Сергею надо щекотать пятки, иначе он не встанет...

    - Хорошо...

    - Ну, до свиданья пока... Ой, ой, вы мне руку раздавили!

    - Слушайте, Ганс!.. А... тот?

    - Пришлось покончить... А соберемся, скажите - у Лизы...

    В небе легли розовые краски, и стало холодно. Запели петухи.

    V

    - Я сам пойду! - кричал бледный Сергей, размахивая шапкой. Глаза его лихорадочно горели, и красные пятна зловеще алели на щеках. - Я, - он глухо закашлялся и схватился за грудь, - я сам... кха... кха!..

    - Нет! Пусть Валерьян!.. Куда вам?! Идите спать, Сергей! - кричал Ганс. - Вы будете шуметь, разговаривать! Слышите?

    - Нет! - раздражался Сергей. - Я пойду!.. Эволюция личности!.. Прохвост!..

    - Сергей! Прошу вас, останьтесь!.. - решительно сказал Валерьян. - Вы мягкий человек!..

    - Боже мой! Валерьян - да идите уж вы, что ли, скорее!.. Ведь не сто человек тут нужно... Вот деньги и паспорт на всякий случай... Впрочем, наверно, увидимся еще!.. Нина, где деньги?..

    Девушка, плотно сжав губы, молча вынула ассигнации и подала Гансу. Тот передал их Валерьяну, который стоял, ероша обеими руками свою густую копну, и энергически тряс головой. - Ну, жарьте!..

    Валерьян вышел, плотно притворив дверь и вздрагивая от утреннего холода в своей черной сатиновой блузе. Все в нем кипело и бурлило, как самовар. Юноша гневно сверкал своими черными маленькими глазками, направляясь в центр города. У подъезда гостиницы он остановился и позвонил. Было пять часов, и солнце золотым шаром выкатилось над крышами, позолотив куполы церквей и стекла окон. Сновали редкие прохожие, громыхали пролетки извозчиков, выезжавших на промысел. Валерьяну отпер заспанный, обрюзгший швейцар, окинув молодого человека подозрительным взглядом. Революционер сунул ему двугривенный и стал подыматься вверх.

    В длинных полутемных коридорах гостиницы все еще спало. Валерьян подошел к номеру, в котором жил Высоцкий, и приложил ухо к двери. Там слышалось ровное дыхание спящего. Где-то внизу хлопнула дверь, и кто-то стал подниматься по лестнице. Валерьян осторожно постучал три раза и снова прислушался. Дыхание прекратилось, и послышалось шарканье калош, одетых на босу ногу. Через секунду чиркнула спичка и ключ повернулся в замке. Дверь отворил Высоцкий, в одном белье, с заспанным и недовольным лицом. В зубах его торчала папироса. Увидя Валерьяна, он прищурился и сморщился.

    - Что так рано? - зевнул он. - Ну, проходите...

    - Дело есть, Валентин Осипович, - глухо проворчал Валерьян, входя и запирая дверь на ключ. Подумав немного, он вынул ключ из замка и сунул в карман.

    - Зачем вы это делаете? - размеренно спросил Высоцкий.

    - Затем, чтобы нам не помешали, - слегка дрожащим голосом ответил Валерьян. - Я пришел... ну, одним словом, не будем долго разговаривать... Вы провокатор, и ваша песенка спета!

    Что-то неопределенное сверкнуло в глазах Высоцкого. Лицо его оставалось спокойно, но пальцы рук нервно задвигались. Он отступил в глубину комнаты и произнес громким, сдавленным голосом:

    - Вы - мальчишка и сумасшедший! Убирайтесь вон!..

    - Молчать! - заревел Валерьян, и револьвер ходуном заходил в его руке.

    - Сорвалось, ага! Скажите только хоть слово!..

    Высоцкий покачнулся и упал вперед всем корпусом к ногам юноши. Тот растерялся и в то же мгновение почувствовал, что падает сам. Валентин Осипович схватил его за ноги и с силой дернул к себе. Падая, Валерьян выронил револьвер, и началась отчаянная борьба на полу. Но молодой был сильнее и проворнее старика. Он быстро подмял его под себя и уселся сверху, тяжело пыхтя. Правая рука его шарила по полу, отыскивая упавший браунинг. Наконец полированная рукоятка попала ему в руку.

    - Слушайте! - сказал Валерьян. - Я сейчас убью вас!.. Но скажите, откройте мне душу предателя!..

    Высоцкий лежал, запрокинув голову, и широко раскрытые глаза его вертелись во все стороны. Тонкая кровяная струйка стекала по виску, оцарапанному при падении.

    - Я дам вам тысячу рублей... - с трудом, наконец, прохрипел он, так как левая рука молодого медвежонка лежала на его тонкой, жилистой шее. - Слышите?! Пустите меня!.. Когда я был... слушайте... я вам расскажу!.. в группе старых... народовольцев...

    - Эволюция личности, да? - злобно прошипел Валерьян, плохо соображая, о чем говорит Высоцкий. - Подленькая натура у вас, это будет вернее!..

    - Вы, вы знаете... правду? - захрипел Высоцкий. - Кто вы - черт вас побери с вашим добром и злом? Пустите меня, паршивый идеалист!.. Вас повесят, слышите вы? Фарисей!..

    Сиплый полувизг, полукрик клочками вылетал из его сдавленного горла.

    - Застрелитесь сами?! - предложил вдруг Валерьян, красный, как пион.

    - Сам?? - Пустите меня! - слышите? Ради матери вашей!..

    Валерьян отвернул голову и выстрелил не глядя куда... Эхо зарокотало в коридоре, и тело лежащего вздрогнуло под рукой Валерьяна. Пороховой дым заклубился по комнате... Юноша выскочил и бросился бежать, сломя голову, по лестнице вниз. Она была пуста. Весь дрожа, улыбаясь бессознательной, плачущей улыбкой, Валерьян вышел на улицу и крикнул извозчика.

    Через час он был на конспиративной квартире.

    Примечания:

    Подземное. Впервые под заглавием "Ночь" - в журнале "Трудовой путь", 1907, Э 5.

    П. С. Р. - партия социалистов-революционеров, сокращенно эсеров. Эсдеки (сокращ.) - социал-демократы, члены РСДРП.

    Уврие (франц. ouvrier) - рабочий.

    Гектограф, мимеограф - копировальные аппараты, при помощи которых размножали рукописный или машинописный текст.

    Бунт - здесь: груда товара.

    "Кавказ и Меркурий" - название русского пароходного общества конца XIX - начала XX века.

    Ротмистр (устар.) - чин в кавалерии, равный пехотному капитану. Здесь жандармский чин.

    Екатеринослав - прежнее (до 1926 г.) название Днепропетровска.

    Бен-Акиба (Акиба Бен Иосиф, I век н. э.) - еврейский ученый и политический деятель.

    Карбонарские - от карбонарии (итал. carbonaro) - угольщики. Тайное политическое общество в Италии, в начале XIX века боровшееся против владычества французов, за воссоединение Италии.

    Ю. Киркин

    © 2000- NIV