• Приглашаем посетить наш сайт
    Гончаров (goncharov.lit-info.ru)
  • История одного убийства

    I

    За окнами караульного помещения бушевал резкий, порывистый ветер, потрясая крышу ветхого здания и нагоняя скучную, зевотную тоску. В самой караулке, у деревянного крашеного стола, кроме разводящего, сидели еще двое: рядовой Банников и ефрейтор Цапля. Разводящий, младший унтер-офицер, сумрачный, всегда печальный человек, лениво перелистывал устав строевой службы, время от времени кусая краюху ржаного хлеба, лежавшую на столе. Ему смертельно хотелось спать, но он пересиливал себя и притворялся погруженным в изучение воинской премудрости. К тому же минут через двадцать надо было вести смену. А кроме этого, он не решался вздремнуть из боязни караульного офицера, который каждую минуту мог заглянуть на пост и сделать ему, разводящему, строгий выговор, а то и посадить под арест. И хотя он завидовал часовым, имеющим возможность через каждые два часа стояния на посту спать целых четыре, но сознание своего служебного положения и превосходства заставляло его еще шире раскрывать сонные глаза и усиленно шевелить губами, запоминая непреложные догматы строевой дисциплины. Цапля взял листик махорочной бумаги и, вытащив из штанов огрызок карандаша, при свете жестяной лампы нарисовал, помогая себе языком и бровями, подобие порохового погреба и маленькую фигурку часового. Часовой вышел кривым на один глаз и безногим, так что казалось, будто он стоит по колено в земле, но Цапля, тем не менее, остался весьма доволен рисунком. Он прищурился, захохотал, отчего вздрогнули его полные, мясистые щеки, потом сказал, протягивая бумажку Банникову:

    - Смотри, Машка, - это кто?

    Банников всегда служил предметом насмешек Цапли и теперь не сомневался, что ефрейтор изобразил его, Банникова, но не обиделся, желая угодить начальству, и сказал, ласково улыбаясь глазами, нежными, как у молодой девушки:

    - На кого-то страсть похож. Никак Алехин?

    Алехин был солдат, стоявший в это время на часах. Цапля помолчал немного, придумывая, что бы такое сказать поязвительнее Банникову, и вдруг прыснул:

    - Это, Машка, ты! Вот ты эдак, расщеперившись, стоишь.

    Банников молча улыбнулся, взял нож и отрезал кусок хлеба от каравая.

    - Ужин-то не несут, кашицу-то нашу, - сказал он. - Дай-кось хлебца хошь пожую, что-то есть охота.

    Разводящий поднял голову. У него было худое, загорелое лицо и маленькие черные усы. Он протянул руку к Цапле и сказал, зевая:

    - Покажь!

    Цапля подал рисунок унтеру и глупо захохотал.

    - Машка, расщеперившись, стоит, - с трудом сказал он сквозь смех. - Не хочет признавать своего патрета.

    - Вовсе не похож, - сказал разводящий. - Банников - парнишка румяный, как яблочко, а ты огородную чучелу изобразил.

    Цапля надулся. Он ожидал, что унтер поддержит его, и они вдвоем подымут на смех молодого солдата, прозванного "Машкой" за скромность и застенчивость. Он пожевал губами и сказал:

    - Сущая девка энтот Банников. Банников! А может, ты девка переряженная, а?

    Унтер улыбнулся, жуя хлеб. От движений челюстей шевелились его маленькие, острые усы, и казалось, что они помогают жевать. Довольный Цапля продолжал.

    - Позавчера в газетах писали, будто Банников наш к ротному ночевать ходит. Правда, штоль, ась, Банников?

    Банников смотрел в стену и конфузливо улыбался, ожидая, когда кончится у Цапли прилив веселости. Потом шмыгнул носом, покраснел и сказал, проглотив хлеб:

    - А пускай их пишут! Попишут да и перестанут. Скоро, чай, сменяться. Смена-то моя ведь!

    - Ну, так что? - спросил Цапля.

    - Кашицу долго не несут, - зевнул Банников. - Без горячего скушно.

    - Ишь ты, деревенский лапоть, - наставительно сказал унтер, хотя сам с удовольствием похлебал бы теперь горячей жидкой кашицы. - Солдат по уставу безо всякой кашицы должен обойтись. Терпеть и голод и холод.

    - Да ведь это... оно... так, например... только словесность, - тихо произнес Банников. - А есть каждому полагается!

    - На службе мамки и тятьки нет, - зевнул разводящий. - Цапля, давай чай пить. Все равно энту кашицу принесут холодную. Вон Банников за кипятком сбегает. Давай копейку, Банников, на кипяток, будешь с нами чаевать.

    - Сейчас бегу, - сказал Банников, вставая и откладывая в сторону недоеденный ломоть. - Только мне не поспеть уже чай пить - чичас на смену.

    - Ну, на смену! Еще четверть часа тебе слободы, а коли што, Алехин обождет малость. Беги-ка, беги скоренько!

    Банников вышел из-за стола, поправил ремень, оттянутый патронной сумкой, снял с гвоздя медный чайник и спросил:

    - Куда идти-то? Чай, заперто везде.

    - В Ерофеев трактир беги, Машка! - крикнул Цапля, часто моргая белыми ресницами серых навыкате глаз. - На Колпинской, возле часовни. Там дадут, не заперто.

    - Ладно, - сказал Банников отворил дверь и вышел.

    II

    Банников служил первый год и часто со страхом думал, что службы осталось еще три долгих, тяжелых года. Первые недели и даже месяцы службы нравились ему новизной обстановки, строгим, деловитым темпом. Потом, когда не осталось ничего нового и интересного, а старое сделалось заезженным, скучным и обязательным, его стала тяготить строгость дисциплины и общество чужих, раздраженных и тяготящихся людей, согнанных в глухой уездный город со всех концов страны. Банников был грамотный, добродушный крестьянин, застенчивый и мягкий. Лицо его даже на службе сохранило какую-то женскую округлость и свежесть розовых щек, пушистых бровей и ресниц, что было причиной постоянных, скорее бессмысленных, чем обидных шуток и прозвищ, вроде "Машки", "Крали", "Анютки". С первых же дней службы, приглядевшись к отношениям людей, окружавших его, он понял, что молодому и неопытному солдату легче всего служить, угождая начальству. Он так и делал, но его никто не любил и не чувствовал к нему ни малейшей симпатии. Покорность и угодливость - козыри в жизненной игре. Но в покорности и угодливости Банникова слишком чувствовались и вынужденность и сознательная умеренность этих качеств. Когда он подавал сапоги или винтовку, вычищенные им, своему взводному или по первому слову бежал в лавочку, тратя свои деньги, у него всегда был вид и выражение лица, говорящие, что это он делает без всякой приятности, но и без злобы, потому что так нужно, потому что он в зависимости и знает, как сделать, чтобы жилось легче. Это чувствовалось, и хотя к Банникову не придирались так, как к другим, но всегда при удобном случае давали ему понять, что всякая провинность будет взыскана с него так же, как и с других. Но Банников был всегда молчалив, внимателен, исполнителен и сосредоточен.

    Он купил в трактире чаю, сахару на две копейки, кипятку, вышел на улицу и почти бегом, придерживая на ходу чайник, направился через площадь в сторону порохового склада. Ветер свистел ему в уши и стегал лицо резкими вздохами. На ходу Банников заметил, что кипяток не горячий, а только теплый, и это обстоятельство было ему неприятно. "Еще ругаться будут за мои же деньги, - думал он, зажмуривая глаза от ветра и наклоняя голову. - Разводящий-то еще ничего, а вот Цапля проклятая начнет глупость свою выказывать". - Эта служба - ой, ой, ой! - вслух вздохнул он, обращаясь к невидимому слушателю. - Только бы отслужить как-нибудь, уж черт бы ее взял! Когда перед ним в темноте скорее почувствовались, чем обрисовались черные силуэты погребов, а за ними мелькнуло освещенное окно караулки, Банникова остановил хриплый, простуженный голос Алехина. Часовой крикнул:

    - Эй, кто идет?

    - Свои, Банников.

    - А смена скоро, не знаешь?

    - Надо быть, скоро, - подумав, ответил Банников. - Надо быть, эдак, с четверть часа, што ли, еще тебе стоять.

    В ответ послышалось легкое насвистывание гопака. Банников хотел уйти, как вдруг Алехин сказал:

    - Караульный офицер был.

    - Ну? Был? А что?

    - Да ничего. Кабы не заметил, что ты был ушодчи.

    - Ну-у! - с сомнением протянул Банников. Однако смутная тревога охватила его и задержала дыхание. Он подошел к караульному помещению и отворил дверь.

    III

    Когда Банников ушел, Цапля свернул папироску, лег на грязные, лоснящиеся доски нар, поднял ноги вверх и стал болтать ими в воздухе, постукивая каблуком о каблук. Он был в дурном настроении оттого, что его, ефрейтора, выпущенного из учебной команды, послали в караул часовым, как какого-то Банникова. Правда, это случилось из-за нехватки солдат, но все-таки мысль о том, что он должен, как простой рядовой, сменять Банникова или Алехина, которые чистят ему сапоги и винтовку, выводила его из душевного равновесия. С разводящим они одногодки, однако тот уже младший унтер, имеет две нашивки и получает три рубля жалованья, а он, Цапля, все еще ефрейтор. Непонятно и унизительно. От скуки ему захотелось подразнить разводящего, и он сказал, пуская табачный дым колечками к потолку:

    - Петрович! А, Петрович!

    - Ну, - отозвался унтер, закрывая устав. И так как Цапля молчал, придумывая, что сказать, добавил: - Я, брат, вот уже двадцать три года Петрович!

    - А не зря ли мы Машку послали? - как бы рассуждая сам с собой, продолжал Цапля. - Зря, право, зря!

    - А почему зря? - спросил разводящий, вынул карманное зеркальце и, боком поглядывая в него, раздавил прыщ около носа. - Почему, ты говоришь, зря?

    - Как бы караульный офицер не пришел. Застанет на грех, да облает, а еще, того гляди, в карцер запрячет.

    - Придет - скажу, что ушел часовой, мол, по своей надобности, - и вся недолга.

    - Ой, придет, чует моя печенка, - продолжал Цапля. - Этот Циммерман имеет обнакновение спозаранку. Мне из его четвертой роты сказывали.

    - И врешь же ты все, Цапля! - с досадой сказал разводящий. - Экий у человека брешливый язык!

    - А вот с места не сойти! А ты маленький, что ли, не понимаешь, караулы-то они вон на каком расстоянии. Конечно, зачнет ходить пораньше.

    - Да будя тебе брехать. - сказал разводящий, отрезая новый ломоть хлеба. - Спи, околей до чаю.

    - А вот он идет! - вскричал Цапля, глядя в окно и нарочно приподнимаясь, чтобы разводящий поверил ему. На самом же деле он никого не видел, да и глубокий мрак, висевший за окном, не позволял ничего видеть. В это время за дверью караульного помещения раздались медленно-приближающиеся шаги. Разводящий подумал, что идет Банников, но что Цапля принимает шаги солдата за приближение офицера. Поэтому он решил сам напугать Цаплю, встал из-за стола и запер дверь на крючок.

    - Не пущу его, - сказал он, держа руку у крючка, - твоего Циммермана. Нехай тем же поворотом гарцует обратно.

    Кто-то дернул дверь, крючок брякнул и замер. Но Цапля уже действительно не на шутку испугался и вскочил с нар.

    - Эй, Петрович, отпирай ему! - крикнул он. - Ведь и в самом деле...

    Разводящий заторопился, снимая крючок, сообразив, что Банников в самом деле не мог вернуться так скоро. Но железо как-то не слушалось его вдруг задрожавших пальцев и неловко скользило в петле.

    - Вот дурака валяет! - взволновался Цапля. - Шутки шутками, а в самом де...

    Сильный удар в дверь потряс стены ветхого здания караулки так, что задребезжали стекла и огонь испуганно затрепетал в лампе. Разводящий отпер. Раздалось энергичное ругательство, дверь с силой распахнулась настежь, и взбешенный офицер быстрыми шагами вошел в помещение.

    Цапля уже стоял, вытянув руки по швам. Разводящий взял под козырек, крикнул: "Смиррно!" и побледневшими губами пытался пролепетать рапорт. Лицо его из грустного и сонливого сделалось вдруг жалким и растерянным.

    - Ваше благородие, в карау... - начал было он, но Циммерман раздраженно махнул рукой.

    - Чего запираешься, черт! - крикнул он, бегая серыми обрюзгшими глазами с разводящего на Цаплю. - С девками вы, что ли тут, сволочь?

    - Простите, вашебродь, - сказал унтер голосом, пересекающимся от волнения. - От ветру... дверь. Ветром отводит... Я на крю... хотел припереть... вашбродь!

    Офицер смотрел на него в упор, засунув руки в карманы пальто и как бы ожидая, когда солдат кончит свои объяснения, чтобы снова разразиться бранью. Циммерман был невысок, сутуловат, с длинной шеей и брюзгливым, птичьим лицом. Он ударил ладонью по столу и сказал:

    - Постовую ведомость!

    Разводящий заторопился, вынимая бумагу из брюк. В это время офицер нагнулся и посмотрел под нары. Не найдя там никого, он немного успокоился и сказал:

    - Где третий?

    У разводящего захолонуло сердце, но он притворился спокойным и быстро проговорил:

    - Банников... вашбродь... так что вышел за своей нуждой...

    - Позови его! - сказал офицер утомленным голосом, разглядывая стены. - Позови его!

    Цапля стоял, возбужденно переминаясь с ноги на ногу, и испуганно смотрел на разводящего. Унтер тоскливо вздохнул, откашливаясь и беспомощно глотая слюну. Ему хотелось заплакать. Прошло несколько томительных, долгих мгновений. Циммерман подписал ведомость и сказал:

    - Ты слышал мои слова?

    - Будьте великодушны, вашбродь! - плаксиво забормотал унтер. - Он вышел, вашбродь... У меня просясь... за кипятком, вашбродь... Сейчас обернется.

    - Сволочь! - сказал офицер твердо и отчетливо, подняв брови. - Сволочь! - повторил он, уже раздражаясь и посапывая. - Ты в карцере сидел?

    - Никак нет, вашбродь! - с отчаянием выдавил из себя разводящий.

    - На первый раз скажешь своему ротному, чтобы посадил тебя на пять суток переменным. Понял?

    - Так точно, ваш...

    Циммерман повернулся к солдатам спиной и, толкнув ногою дверь, вышел. Когда дверь затворилась, разводящий стоял еще некоторое время на прежнем месте, уныло смотря вниз.

    - Эх ты, господи! - вздохнул он, разводя руками. - Ну, что это? Почему такое?

    - Я тебе говорил, Петрович, отопри! - заискивающе пробормотал ошеломленный Цапля. - Разве я зря? Когда мне из четвертой роты...

    - Пошел ты к лешему! - сказал унтер, садясь за стол и с вытянутым лицом трогая книгу за углы. - Ты говорил? Ты лежал и брехал.

    Он был сконфужен и разозлен печальным результатом своей шутки с Цаплей. Перспектива чаепития, такая заманчивая несколько минут назад, сделалась теперь безразличной и нудной.

    - А, отсижу! - вдруг ободрился разводящий, приходя в себя. - Пять суток - ишь, удивил солдата!

    - Я вчера Лизку встрел, - сказал Цапля, стараясь перевести разговор на другую тему. - Убегла ведь от меня, стерва, не верит в кредит, ха, ха, ха!

    - Ну, пять суток, так пять суток! - продолжал размышлять вслух разводящий. - Пять - не десять!

    - Ведь как угадал, - удивлялся Цапля, тупо усмехаясь широким ртом. - Ровно знал, что придет. Прямо вот такое было у меня предчувствие.

    - Рад, что накаркал, - огрызнулся унтер. - А вот он самый с кипятком идет.

    IV

    Банников поставил чайник на стол и весело улыбнулся, запыхавшийся и довольный тем, что не даром сходил. Сахар в бумажке он тоже вынул и сказал, подвигая его разводящему:

    - Не больно горяч только кипяток-от. И то насилу достал. У буфетчика выпросил, он уже запираться хотел.

    - А ну тебя с кипятком! - морщась, процедил сквозь зубы разводящий. - Тут из-за тебя такая неприятность была.

    - А што? - спросил, недоумевая, Банников, переводя глаза с ефрейтора на унтера. - Кака неприятность?

    - Кака, кака? - закричал Цапля, багровея и брызжа слюной. - Разиня вятская, черт бы тебя там дольше носил!

    Он был взволнован недавним приходом офицера, и теперь, при виде спокойных, ясных глаз Банникова, испытывал непреодолимую потребность выместить на нем взбудораженное состояние своей души. Цапля был "отделенным" Банникова, начальством, и поэтому считал себя вправе кричать и браниться.

    Недоумение в лице Банникова еще больше раздражало его. Он сплюнул в сторону и продолжал громким, злым голосом:

    - Цаца эдакая! Смотрите, мол, на меня, какой я красивый!

    - Чего же вы ругаетесь, господин отделенный? - тихо сказал Банников. - Я же ведь ничего...

    - А чего ты два часа слонялся? Из-за тебя вон разводящий засыпался. - На пять суток, - уныло сказал унтер, перелистывая устав. -

    Караульный тут был, тебя спрашивал, а как ты отлучился, так вот я и засыпался.

    - Я не виноват, - вполголоса ответил Банников.

    Он чувствовал себя глубоко обиженным, но поборол волнение и, сев с краю нар, принялся переобувать сапоги, натиравшие ногу портянками. Разводящий продолжал сидеть над уставом, шевеля губами и изредка подымая глаза к потолку. Лампа чадила, узкая струйка копоти вилась вверх, расплываясь в воздухе. В красноватом мигающем свете фигуры солдат и самые лица их казались деревянными, грубо раскрашенными манекенами. В бревенчатых стенах шуршали тараканы, изредка срываясь и падая; в углу, у кирпичной облупленной печи, блестели металлические части винтовок. Цапля, в глубине души чрезвычайно довольный несчастьем разводящего, стоял, заложив руки в карманы. Губы его, сложенные сердечком, насвистывали песню: "Крутится, вертится шар голубой..." Затем он поймал на стене таракана и оборвал ему усы. Таракан вырывался, но Цапля понес его к лампе, бросил в стекло и долго, ухмыляясь, смотрел, как коробится и трепещет от боли поджаренное насекомое. Повода придраться к Банникову пока больше не было. Цапля скучал. Его беспокойный, дурашливый характер требовал суеты, кипения, брани. Он стал ловить другого таракана, но разводящий поднял голову и сказал:

    - Руки поганишь, а потом будешь за сахар хвататься. Брось! Давай чай пить. Пить - так пить...

    - А где кружки? - спросил Цапля, хотя знал, что они стоят на полке в углу; но ему хотелось, чтобы их принес Банников. Банников не шевелился, и острая неприязнь к молодому солдату снова шевельнулась в груди ефрейтора.

    - Там, на полке, - сказал разводящий, отрываясь от устава и закрывая книгу.

    Цапля помялся немного, потом достал две кружки, плеснул в них воды из чайника и вылил на пол. Затем налил себе и унтеру, взял кусочек сахару, бережно откусил и потянул из кружки бурую теплую жидкость. Чай показался ему слишком холодным, и Цапля крикнул:

    - Ты что же, Машка, с погреба кипятку-то принес?

    - Да, Банников, холодноват! - сказал и унтер, трогая чайник.

    - Да не было, взводный, горячего-то! - ответил Банников. - Чуть было еще сахару не забыл купить.

    Цапля принял эти слова на свой счет и вспыхнул. Ему показалось, что Банников хочет укорить его в том, что он, Цапля, пьет его чай и сахар, а все же недоволен и ругается. Он стукнул кружкой о стол и закричал:

    - Сахару купил! Думаешь, сахар купил, так тебя, тетерю, завсегда по башке будут гладить? Ты чего коришь сахаром-то своим? Лапоть паршивый, а? Хошь, я тебе завтра пуд сахару в зубы воткну? Что я сахару твоего не видал, что ли?

    Банников надел второй сапог и удивленно, оторопев, смотрел несколько секунд на расходившегося ефрейтора. Прошло еще мгновение, и на розовом, безусом лице его скользнула улыбка. Что было в ней, это знал только он сам, но Цапле в мягко улыбнувшемся рте солдата почудилось снисходительное сожаление и уверенность в своей правоте. Этого он не мог снести. Глаза его сузились, круглые, мясистые щеки запрыгали, как в лихорадке. Цапля поставил кружку на стол и вплотную подскочил к Банникову.

    Неожиданно для самого себя он занес руку наотмашь и больно ударил Банникова по лицу концами пальцев. Сначала, в момент замаха, намерения ударить у него не было. Но когда побледневшее лицо Банникова с испугом в глазах метнулось в сторону, уклоняясь от удара, у Цапли вспыхнула острая жестокость к розовой упругой щеке, и он конвульсивно дернул по ней пальцами.

    - Эй, Цапля, не драться! - строго прикрикнул унтер. - В казарме дело твое, а при мне не смей!

    - Вот, смотри на него! - сказал Цапля глухим голосом, дрожа от волнения. - Цаца! Пальцем его тронуть не смей? Ишь, сволочь! Банников встал и провел по щеке дрожащими пальцами. Лицо его попеременно вспыхивало красными и белыми пятнами. Он хотел говорить, но неведомое чувство сжимало ему горло. Наконец на темных глазах его заблестели слезы, и он сказал:

    - За что вы меня бьете-то, отделенный? А? За что?..

    Тоска и жалость к себе слышались в его голосе. Цапля притворился пьющим чай. Ему было уже совестно за вспышку, но не хотелось показать этого.

    - За что вы меня ударили, отделенный? - тихо и настойчиво повторил Банников. - За что? Я же ничего.

    - Чего мелешь? - сердито отозвался Цапля. - Кто тебя бил? Никто тебя не бил. Поговори еще.

    Наступило неловкое молчание. Злая тяжесть обиды глухо ворочалась в Банникове. За что? Он купил для них за свои деньги чаю и сахару. Ему вдруг страстно захотелось уйти, уйти из опостылевшей караулки куда-нибудь в лес, лечь на траву и забыться.

    Разводящий молча прихлебывал чай, чувствуя стеснение и неловкость от выходки Цапли. Желая нарушить тягостное молчание, он покрутил усы и сказал:

    - Какой случай в пятой роте был. Приходит артельщик на базар за крупой, крупы купить. Ну, это самое, купил, на кухню принес, смотрит, а там, в мешке-то, шесть мышенят подохших. Ей-богу! Целое гнездо. Так и бросили, дежурный по кухне велел...

    Унтер мельком взглянул в сторону Банникова. Солдат сидел неподвижно, смотря в одну точку глазами, полными слез.

    - Будет, Банников! - сказал разводящий, крякнув. - Он так, сдуру. Брось!

    И, помолчав, добавил:

    - В конвойной команде двоих избили прямо в лоск... Одному так пол-уха откусили.

    - Разводящий! - сказал Цапля, прислушиваясь. - Никак Алехин свистит. Действительно, за стеной караулки трещали короткие, раздражительные свистки. Унтер посмотрел на часы, отставил кружку и сказал:

    - Банников, айда на смену! И так прозевали. Четверть часа лишка стоит человек.

    Банников встал, молча надел поверх белой рубахи серую скатанную шинель, взял из угла винтовку и вышел... Вслед за ним вышел и разводящий и через несколько минут вернулся назад с Алехиным, рябым и курносым парнем.

    V

    Банников, заступив пост, осмотрел ружейный затвор, поставил его на предохранительный взвод и медленно обошел здание порохового склада, рассматривая, в целости ли замки, печати и двери. Убедившись, что все благополучно, он вскинул винтовку на плечо и стал ходить взад и вперед по узкой тропинке, проложенной часовыми. Дул по-прежнему холодный, упорный ветер, свистя в ушах, но Банников, расстроенный случившимся в караулке, не замечал ни ветра, ни холода. Раздражение против Цапли постепенно утихало, и он только с грустью думал о том, что за три оставшихся года службы придется, вероятно, еще много натерпеться подобных неприятностей. Понемногу в одиночестве и тишине уснувшей площади ему захотелось спать, но он, как и всегда, превозмогал усталость, расхаживая и высчитывая, когда придет письмо из деревни в ответ на его письмо, в котором он просил выслать холста для рубашек и яблоков.

    Алехин между тем долго и основательно ругался, узнав, что ужин не принесли и что кипятку в чайнике почти не осталось. Унтер меланхолично рассказал ему о посещении караульного офицера и своем несчастии. Алехин на это заметил:

    - Леший бы их всех драл! С солдата спрашивают, а чтобы куб поставить в караулке, так этого нет. Спать я хочу; утро вечера мудренее, а баба девки ядренее.

    Он лег на нары, зевая во всю мочь, сунул под голову свернутую шинель, дососал окурок папиросы и скоро захрапел. Его пример нагнал сонливость и на разводящего, но так как унтер спал крепко и боялся проспать смену, то не лег на нары, а просто склонился на руки к столу и начал дремать.

    Цапле не спалось. Он долго и отчаянно зевал, придумывая, чем бы убить время. Почему-то смуглая, побледневшая от удара щека Банникова вертелась перед глазами, вызывая раздражение против себя, солдата и вообще против всего неудачного дня. Кроме того, что пришлось идти в караул часовым, он проиграл еще утром в карты рубль шестьдесят копеек и остался без денег. Вытащив складной нож, Цапля принялся ковырять им дерево стола, отдирая пальцами щепки; потом плюнул в гирю стенных часов, но не попал и стал считать удары маятника. А досчитав до тридцати, заскучал, надел шапку и вышел из помещения.

    VI

    Небо выяснилось и, синея, мерцало холодным узором звезд. От этого вверху, над черными массами зданий, было как будто светлее, а над землей по-прежнему расстилался унылый мрак, заставляя напрягать слух и глаза. Рубаха Банникова смутно белела шагах в двадцати от караулки, неподвижно и сонно. Цапля долго смотрел в его сторону, подрыгивая коленом и засунув руки в карманы брюк.

    "Ишь, фря! - сказал он мысленно. - Тоже, выслужиться хочет. Фордыбачит. Очень мне твой сахар нужен!"

    Но тут же вспомнил, что часто брал взаймы у Банникова и сахар и чай. "Пойти вот, пугнуть тебя хорошенько, так будешь знать, что есть служба!"

    Мысль эта мелькнула в его голове сначала просто словами, но потом Цапля стал думать, что в самом деле хорошо бы еще как-нибудь посмеяться над Банниковым. Ни то, что он ефрейтор и отделенный, ни то, что он ударил Банникова и ругал его, не давало ему сознания своего превосходства над ним. Напротив, как будто выходило, что он еще чем-то обязан Банникову, и тот знает это. Надо было сделать что-нибудь такое, чтобы молодой солдат почувствовал зависимость свою от него и признал ее.

    "Выкрасть разве затвор у его? - сказал себе Цапля. - Пусть попросит Машка хорошенько, тогда отдам!"

    Эта жестокая, но соблазнительная мысль сменилась другой - что такого аккуратного солдата, как Банников, трудно застать врасплох. Однако Цапля хотел попытаться. У него была надежда, что Банников уснул или задремал, в крайнем же случае ефрейтор решил тихонько подползти к нему сзади, сразу выхватить из винтовки затвор и убежать. К тому же сильный, гудящий ветер, наверное, заглушил бы шаги и шорох. Окончательно взбудораженный возможностью интересного развлечения, Цапля уже представлял хохот разводящего и растерянность Банникова, когда он заметит свою оплошность и увидит, что затвора нет. Такие шутки часто выкидываются солдатами, и Цапля однажды уже с успехом проделал это.

    Он вернулся в караулку, торопливо скинул летнюю рубашку с погонами и остался в темной, бумазейной. Фуражки он не надел потому, что она была тоже белая, парусиновая, и вышел за дверь. Белая рубаха часового смутно маячила в том же самом месте. Цапля осторожно, на цыпочках, затаив дыхание, прошел несколько шагов по направлению к пороховому складу, потом лег на живот и стал тихо ползти к углу здания, где, опираясь на пожарную кадку с водой, спиной к нему стоял Банников. Холодная, мокрая трава задевала и колола лицо Цапли, колола руки, а он, подползая все ближе и разглядев внимательнее позу часового, окончательно уверился в успехе своего предприятия и пополз энергичнее, тяжело раздвигая неуклюжим, коротким телом слабо шуршащую траву.

    Теперь между ним и Банниковым оставалось пять-шесть шагов расстояния. Из-за высокой кадки Цапле виднелся белый чехол фуражки и темный силуэт плеч. Тонкое черное острие штыка шевелилось рядом с головой, как раз с левой стороны, с которой приближался Цапля. Улыбаясь в темноте, ефрейтор приостановился, рассматривая кадку и соображая, заползти ли совсем с левой стороны к Банникову, или сзади, из-за кадки, протянуть руку и нащупать затвор ружья.

    Часовой тихо напевал какую-то заунывную песню и медленно покачивал головой из стороны в сторону. Цапля решил выползти из-за кадки, сообразив, что, пожалуй, из-за нее рукой ружья не достать. Он стал подыматься на четвереньки, подбирая ноги, и вдруг прижался к земле всем телом, как пласт. Банников зашевелился. Ему надоело стоять на одном месте, слипались глаза. Стараясь прогнать тягостное оцепенение, он поднял ружье, потоптался немного и медленными, мерными шагами двинулся в сторону Цапли.

    Ефрейтор совсем прирос к земле, зарывая лицо в траву. Он лежал шагах в трех от стены здания, мысленно ругая Банникова и досадуя на свою неловкость. И в то мгновение, когда он хотел незаметно двинуться в сторону, Банников задел ногой о его сапог, почувствовал живую упругость человеческого тела и испуганно остановился.

    Тишина вдруг сделалась зловещей и хитрой, со звоном бросилась в уши, ударила в сердце. Десятки различных мыслей, нелепых и смутных, разбежались в голове Банникова, как стая рыб. Вздрагивая, как струна, он взял ружье наперевес, осторожно склонился, разглядывая траву, и еще более испугался, различив немые очертания притаившегося человека. Что-то уперлось ему в грудь, сжало кольцом горло, завертелось в глазах.

    - Кто тут? Встань! - с отчаянием сказал он нетвердым голосом, судорожно стискивая руками ложе ружья. - Эй!

    Неизвестный молчал. Ефрейтор лежал сконфуженный, с слабой надеждой, что Банникову только почудилось, и он уйдет. Часовой нагнулся еще ниже, присел на корточки и с удивлением узнал Цаплю. Испуг сразу отхлынул, но сердце еще продолжало стучать громко и назойливо. Одно-два мгновения Банников стоял выпрямившись, с досадой и недоумением.

    Цапля неподвижно лежал, и страх снова вернулся к Банникову. Не зная, что делать, и окончательно растерявшись, он перевернул винтовку прикладом вверх, приставил острие штыка к затылку ефрейтора и тоскливо затаил дыхание.

    - Вставайте, отделенный! - твердо сказал он, со страхом вспоминая устав и преимущество своего положения. - Ну!

    Но самолюбие и комичность результата проделки удерживали Цаплю на земле. Он упрямо, с ненавистью в душе продолжал лежать.

    Мысль о том, что Банников, Машка, деревенский лапоть, приказывает ему, приводила его в бешенство. Цапля стиснул зубы и оцепенел так, чувствуя, как раздражительно и зло бьется его сердце.

    - Вставайте, отделенный! - настойчиво повторил Банников и, пугаясь, сильнее нажал штык. Ефрейтор вздрогнул от холода стали и тоскливого сознания, что тяжелый острый предмет колет ему затылок. Но у него еще оставалась тень надежды, что Банников ради будущего не захочет его унижения и уйдет.

    Часовой тяжело дышал, бессознательно улыбаясь в темноте. И оттого, что орудие смерти упиралось в живое тело, глухая хищность, похожая на желание разгрызть зубами деревянный прут, жарким туманом ударила в его мозг. А возможность безнаказанно убить неприятного, оскорбившего его человека показалась вдруг тягостно приятной и жуткой. Жаркая слабость охватила Банникова. Вздрогнув мучительно сладкой дрожью, он поднял ружье и, похолодев от ужаса, ударил штыком вниз.

    Хрустнуло, как будто штык сломался. Конец его с мягким упорством пронзил землю. И в тот же момент злоба родилась в Банникове к белому, сытому и стриженому затылку ефрейтора.

    Тело вздрогнуло, трепеща быстрыми, конвульсивными движениями. Тонкий, лающий крик уполз в траву. Цапля стал падать в бездонную глубину и, согнув руки, пытался вскочить, но голова его оставалась пригвожденной к земле и смешно тыкалась лицом вниз, как морда слепого щенка, колебля ружье в руках Банникова. Солдат еще сильнее нажал винтовку, удерживая бьющееся тело, потом с силой дернул вверх, отчего голова ефрейтора подскочила и стукнулась о землю равнодушным, тупым звуком. Шея Цапли вздрогнула еще раз, вытянулась вперед и затихла вместе с неподвижным, притаившимся телом.

    Выжидательно улыбаясь и чувствуя странную пустоту в голове, Банников потрогал пальцами теплый, липкий конец штыка, затем прислонил ружье к стене, достал коробочку спичек и стал зажигать их, опустившись на колена возле убитого. Ветер почти моментально задувал огонь. Желтые вспышки одна за другой на мгновение выхватывали из мрака восковой окровавленный затылок ефрейтора и гасли, сорванные ветром. Банников швырнул коробочку в сторону, потом встал и начал искать ее, чувствуя в теле и движениях тупую, пьяную легкость. Руки его были холодные и дрожали. Не найдя спичек, он вспомнил о винтовке, вскинул ее на плечо, хотел пойти куда-то, но остановился и сказал:

    - А я почем знаю, кто он такой есть? Я по правилу. Я правильно!

    Тяжелая, смертельная тревога сменила возбуждение. Банников поднес к губам свисток и свистнул долгой, пронзительной трелью, вызывая разводящего.

    Примечания:

    История одного убийства. Впервые - в книге "Рассказы", 1. 1 (1910).

    Словесность - в царской армии занятия солдат по изучению уставов, положений, инструкций и т. п.

    ... пять суток переменным - дисциплинарное наказание в виде ареста с выполнением днем служебных обязанностей.

    Артельщик - здесь лицо, производящее закупки продуктов и контролирующее норму их закладки в котел.

    Ю. Киркин

    © 2000- NIV