• Приглашаем посетить наш сайт
    Кузмин (kuzmin.lit-info.ru)
  • Воздушный корабль

    Маленькое общество сидело в сумеречном углу на креслах и пуфах. Разговаривать не хотелось. Великий организатор - скука - собрала шесть разных людей, утомленных жизнью, опротивевших самим себе, взвинченных кофе и спиртными напитками, непредприимчивых и ленивых.

    Степанов томился около пяти часов в этой компании; нервничал, бегло думал о сотне самых разнообразных вещей, вставлял замечания, смотрел в глаза женщин отыскивающим, откровенным взглядом и нехотя вспоминал о том, что скоро он, как и все, уйдет отсюда, неудовлетворенный и вялый, с жгучей потребностью возбуждения, шума, продолжения какого-то неначавшегося, вечного праздника. Нервы томительно напряглись, в ушах звенело, и временами яркая, тяжелая роскошь старинной залы казалась отчетливым до болезненности, тревожным и красочным полусном.

    Когда закрыли буфет и Степанов, с тремя женщинами и двумя мужчинами, вошел сюда, чувство досадного недоумения поднялось в нем ленивым, издевающимся вопросом "зачем?". Зачем нужна ему эта ночная, воспламеняющая желания сутолока? Каждый занят собой и ищет в другом только покладистого компаньона, предмет развлечения, работу глаз и ушей. Не уйти ли? Чего ждет он и все эти люди, спаянные бессонной, тоскливой скукой?

    Степанов подошел к беллетристу, молча посмотрел в его тусклые, лишенные всякого выражения, глаза и тихо спросил:

    - Что же теперь делать?

    Беллетрист прищурился и, скромно улыбаясь, сказал:

    - Да ничего. Поскучаем. Этот момент красив. Разве вы не чувствуете? Красива эта холодная скука, - красива зала, красивы женщины. Чего же еще вам?

    Лицо его приняло выражение обычного довольства всем, что он говорит и делает. Степанов хотел сказать, что этого мало, что этот красивый дом и женщины - не его, но, подумав, сел в кресло и приготовился слушать. В холодную тишину зала ударились звонкие, мягко повторяемые аккорды. Играла Лидия Зауэр, томная блондинка, с холодным взглядом, резким голосом и удивительно нежным, особенно в свете ламп, цветом волос.

    Лицо ее, освещенное сверху вниз бронзовым канделябром, мерно колебалось в такт музыке, совсем спокойное и чужое звукам рояля. Степанов закрыл глаза, долго вслушивался и, уловив, наконец, мелодию, перестал думать. Музыка волновала его, оставляя одно общее впечатление близости невозможной, плененной ласки, случайного обещания, нежной злости к невидимому, но прекрасному существу. Открыв глаза, Степанов понял, что Зауэр перестала играть.

    - Когда музыка прекращается, - сказал он, присаживаясь поближе к черноволосой курсистке, - мне кажется, что все ушли и я остался один.

    - Да, - рассеянно согласилась девушка, как-то одновременно улыбаясь и Степанову и беллетристу, сидевшему с другой стороны. Весь вечер она заметно кокетничала с обоими, и эта бесцельная игра женщины ревниво раздражала Степанова. Временами ему хотелось грубо подойти к ней и прямо спросить:

    "Чего ты хочешь?" Но вопрос гаснул, напряженное равнодушие сменяло остроту мысли, и снова продолжалась игра глаз, взглядов, улыбок и фраз.

    Когда Зауэр, поднявшись из-за рояля, подошла к кучке умолкших, потускневших от бессонной ночи людей, всем показалось, что она скажет что-то, засмеется или предложит идти домой. Но женщина села молча, медленно улыбаясь глазами, и замерла. Молчание становилось тягостным.

    - Чего все ждут? - уронила маленькая артистка, сидевшая рядом с Лидией. - Клуб закрывается... ехать сегодня, по-видимому, некуда. А все ждут чего-то. Чего, а?

    - Ждут, что женщины начнут целовать мужчин и признаются им в любви, - засмеялся студент. - Мы слабы и нерешительны. Женщины! Освободитесь от предрассудков!

    Масляная, осторожная улыбка приподняла его верхнюю губу, обнажив ряд белых зубов. Никто не засмеялся. Артистка, размышляя о чем-то, поправила волосы, Лидия Зауэр механически посмотрела на говорившего, и ее розовое, холодное лицо стало совсем чужим. Студент продолжал:

    - Здесь почти темно, настроение падает, и я предлагаю зажечь электричество. Зажгите, господа, электричество!

    - Никакое электричество не поможет вам увидеть себя, - съязвил Степанов, делая мистическое лицо.

    Студент, вспомнив свою некрасивую, отталкивающую наружность, понял и отпарировал:

    - Да здравствует общество трезвости!

    От шутки, фальшиво брошенной в унылую тишину душ, стало еще скучнее. Три женских лица, слабо озаренные упавшими через тусклый паркет лучами зажженного канделябра, три разных - как разные цветы - лица, настойчиво, безмолвно требовали тонкого сверкающего разговора, непринужденного остроумия, изысканности и силы удачно сказанных, уверенно верным тоном звучащих фраз.

    Но мужчины, сидевшие с ними, бессильно стыли в мертвенном ожидании чего-то, не зависящего от их усилий и воли, что властно стало бы в их сердцах и сделало их - не ими, а новыми, с ясной, кипучей кровью, дерзостью мгновенных желаний и звонким словом, выходящим легко, как утренний пар полей. Утомленные и оцепеневшие в раздражающей, бесплодной смене все новых и новых впечатлений, они сидели, перебрасываясь редкими фразами, тайно обнажающими ленивый сон мысли, усталость и отчужденность.

    Беллетрист, помолчав минут пять, пробасил:

    - В данный момент где-нибудь на другой половине земного шара начался день. Тропическое солнце стоит в зените и льет кипящую, золотую смолу. Пальмы, араукарии, бананы... а здесь...

    - А здесь? - Артистка перевела свои сосредоточенно-кроткие глаза с кончиков туфель на беллетриста. - Продолжайте, вы так хорошо начали...

    - M-м... здесь... - Беллетрист запнулся. - Здесь - мы - люди полуночной страны и полуночных переживаний. Люди реальных снов, грез и мифов. Меня интересует, собственно говоря, контраст. То, что здесь - стремление, т. е. краски, стихийная сила жизни, бред знойной страсти - там, под волшебным кругом экватора, и есть сама жизнь, действительность... Наоборот - желания тех смуглых людей юга - наша смерть, духовное уничтожение и, может быть, - скотство.

    - Позвольте, - сказал Степанов, - конечно, интеллект их ленив... но разве вы ни в грош не ставите органическую цельность здоровой психики и красоту примитива?

    - "Двадцать во-о-семь!" - донесся из угловой залы голос крупье, и тотчас же кто-то, поперхнувшись от жадности, крикнул глухим вздохом: "Довольно!"

    - Да! - ненатурально взвинчиваясь, продолжал беллетрист, - мы, северяне, люди крыльев, крылатых слов и порывов, крылатого мозга и крылатых сердец. Мы - прообраз грядущего. Мы бесконечно сильны, сильны сверхъестественной чуткостью наших организаций, творческим, коллективным пожаром целой страны...

    Степанов смотрел на студента и беллетриста и точно теперь только увидел их впалые лбы, неврастенически сдавленные виски, испитые лица, провалившиеся глаза и редкие волосы. Курсистка Антонова пристально смотрела на беллетриста, женским чутьем угадывая льстящее ей желание мужчины понравиться недурной женщине. Артистка невинно переводила глаза с одного лица на другое, делая вид, что все ей понятно и что сама она тоже принадлежит к крылатой северной породе людей.

    И все остальные, сознавая насильно, чужими словами проникшую в их голову мысль о величии и ценности человека, задерживались на ней гордым утверждением, выраженным в коротком, слепом звуке "я", безотчетно думая, что только их жизнь таит в себе лучи будущих озарений, силы и мощи. Об этом говорили самодовольно застывшие взгляды и упрямо чуть-чуть склоненные головы. И холодно, странно, чуждо светилось между ними лицо Лидии Зауэр.

    Беллетрист, поверив в свою искренность, говорил еще много и раздраженно о людях, потом незаметно перешел на себя и окончательно заинтересовал курсистку Антонову. Страстно, всю жизнь лелеемая ложь о себе давалась ему легко. Все слушали. И каждому хотелось так же сказочно, похоже на правду, рассказать о себе.

    Потом беллетрист смолк, закурил папиросу, рассчитанно задумался и стал смотреть невидящим взглядом на бронзовый узор двери. Прошла минута, и вдруг отчетливый, грудной женский голос пропел мягким речитативом:

    По синим волнам океана,
    Чуть звезды блеснут в небесах,
    Корабль одинокий несется,
    Несется на всех парусах.
    Не гнутся высокие мачты,
    На них паруса не шумят...

    - Лидия, - сказал Степанов, когда женщина осторожно остановилась. - Прекрасно! Дальше, дальше! Мы ждем!

    - Это не моя музыка, - сказала Зауэр, и ее маленькие, розовые уши чуть покраснели, - но я буду дальше... если не скучно...

    - Браво, браво, браво! - зачастил, словно залаял студент. - Ну же, дорогая Лидия, не мучьте!

    Розовое, холодное лицо вдумчиво напряглось, и снова в томительной тишине зала, усиливаясь и звеня, поплыло великое о великом:

    ... Но спят усачи-гренадеры -
    В равнине, где Эльба шумит,
    Под снегом холодной России,
    Под знойным песком пирамид.

    Тяжелый холод чужой хлынувшей силы сдавил грудь Степанова. Он неподвижно сидел и думал, как мало нужно для того, чтобы серая фигура в исторической треуголке, с руками, скрещенными на груди, и пристальным огнем глаз ожила в столетней пропасти времени... две-три строки, музыкальная фраза...

    И маршалы зова не слышат:
    Иные погибли в бою,
    Иные ему изменили
    И продали шпагу свою.

    Голос Лидии вздрагивал почти незаметным, нежным волнением, но опущенные ресницы скрывали взгляд, и Степанову хотелось сказать: "Не мучьте! Бросьте страшное издевательство!"

    Через мгновение он увлекся и, зараженный сам стихийной, трагической жизнью царственно погибшего человека, почувствовал, как защекотала горло невысказанная, умиленная благодарность живого к мертвому; смешное и трогательное волнение гуся, когда из-за досок птичника слышит он падающее с высоты курлыканье перелетных бродяг, бежит, хромая, и валится на распластанные, ожиревшие крылья в осеннюю, больную траву.

    Стоит он и тяжко вздыхает,
    Пока озарится восток,
    И падают горькие слезы
    Из глаз на холодный песок...

    И, по мере того, как стихотворение подходило к концу, лица становились натянутыми, упрямыми, притворно скучающими. А Лидия Зауэр думала, по-видимому, не о них и не о том, в чьем образе неразрывно сплетено золото императорских орлов с грозной музыкой Марсельезы. Глаза ее оставались покойными, слегка влажными и холодными: человека стихийной силы здесь не было. Но в голосе ее так же, как в своей душе, Степанов чувствовал незримые руки мольбы, протянутые к плоской равнине жизни и к вечно витающему, вспыхивая редкими воплощениями, призраку человека.

    Розовое лицо смолкло; тонкие, неторопливые пальцы стали поправлять волосы - обычное движение женщины, думающей о мыслях других людей. Кто-то встал, зажег электричество и сел на прежнее место.

    Но лучше бы он не делал этого, потому что в безжалостном свете раскаленной проволоки еще жалче и бессильнее было его лицо маленькой твари, сожженной бесплодной мечтой о силе и красоте.

    Примечания:

    Воздушный корабль. Впервые - в журнале "Всемирная панорама", 1909, Э 2.

    "По синим волнам океана..." - стихотворение М. Ю. Лермонтова "Воздушный корабль". Приведено А. С. Грином не полностью и неточно.

    Ю. Киркин

    © 2000- NIV