• Приглашаем посетить наш сайт
    Вяземский (vyazemskiy.lit-info.ru)
  • Четвертый за всех

    I

    Кильдин, Крыга и Иванов сидели в кафе. Все они были давно знакомы, давно надоели друг другу, но тем не менее каждый вечер проводили вместе три-четыре часа, сходясь как бы случайно. На самом же деле каждый уже с утра, если не искал, то думал об остальных, забегал в ресторанчики, оглядывая ряды поднятых с бокалами рук, наконец попадал в кафе, здоровался, улыбался, и через минуту уже думал про себя, что говорить им троим не о чем. Так и было. Но в этот раз Крыга пришел навеселе. От него пахло вином и бриллиантином: он получил деньги. Обыкновенно неразговорчивый, хроникер разошелся. Он умел, когда хотел этого, оборвать анекдот на интереснейшем месте, прищуриться на шелковую юбку ночной бабочки, обвести чмокающих губами слушателей застывшим взглядом и расцвесть снова, увлекая за собой в мир похотливого смешка и ужасающего простотой солдатского остроумия. Спор его был меток и зол, рассказы о пережитом - картинны, остроты принадлежали к числу тех, над которыми смеются, подумав.

    Устав, он посмотрел в стороны. Из зеркала в зеркало метались фигуры проходящих людей, имеющих обманчивый вид сытой и благообразной толпы, цветы шляп женщин бросались в глаза более, чем неживые их лица; у телефона, поглядывая на часы, толпились смуглые молодые люди, а три ряда мраморных столиков держали в одной плоскости, как бы разрезая пополам, сидящую обкуренную толпу. Из булочной шел запах горячего хлеба и отпотевшего сахара.

    - Крыга, а у тебя деньги есть? - сказал Иванов.

    - Есть.

    - Поедем!

    - Куда?

    - Да хоть бы на поплавок.

    Иванов расточительным жестом бросил из жилетного кармана на стол рубль.

    - Это тебе в долю. И напьемся.

    Крыга почесал нос.

    - Я бы поехал, - сказал он, - да мне нужно... Ах, вот что: кто эта дама? Смотри, пожалуйста: от голубой шляпы и розового лица кудри ее кажутся синими.

    - Ты зубы заговариваешь, - нетерпеливо вздохнул Кильдин, - а здесь душно, выйдем на воздух. Человек, получите. Сколько? Чай - десять, верно, папиросы и лимонад - двадцать пять... а разве я кофе пил? Да, да, по-варшавски... да, да... это возьмите себе... Ну, вот и все.

    - Человек, - с достоинством подхватил Иванов, - сколько с меня? Сельтерская с сиропом - пятнадцать, папиросы - десять... кулебяка? Кулебяка... Пятачок ваш.

    Пока двое рассчитывались, Крыга смотрел в сторону. Злобная, тоскливая скука охватила его. Это кафе он знал десять лет, сотни вечеров судорожной, грошовой, ломаной жизни прошли здесь, между стаканом чая и папиросой, профессиональной улыбкой девушек и сосаньем набалдашника палки, и вдруг, как у школьника от затянувшегося урока, бросился в ноги зуд, нервное нетерпение и тревога тела, утомленного бесцельным сидением.

    - Ну, идем, что ли, - вскакивая, сказал Крыга, - здесь, как в горячем тесте: липнешь и мокнешь.

    Не зная еще по слабохарактерности, куда попадет: на иллюминованный поплавок к белой под утро реке, или домой, в тишину уснувшего здания, Крыга с Ивановым и Кильдиным вышел на улицу.

    II

    Шествие совершалось в молчании. Кильдин думал, что Крыга, уклоняющийся от поплавка, просто не понимает прелестей жизни. Иванов размышлял о делании шара клопштоссом через весь биллиард, о женщинах, знакомых и незнакомых, проходящих мимо и существующих в его воображении. Крыга скучал.

    - Мухи дохнут, - сказал он, - изобретем что-нибудь.

    - Все изобретено, - мрачно возразил Иванов.

    - На поплавок надо идти, - с худо скрываемым раздражением произнес Кильдин.

    Трамвай с шумом рассекал воздух. Еще видя невидное людям солнце, блестела адмиралтейская игла, городовые чинно подымали белые палки, и множество - среди всяких других - двигалось над тротуаром нежных лиц женщин с равнодушно смотрящими глазами, чистых в своей неизвестности, ярких и безответных.

    Приятели шли, замедляя шаг; им некуда было торопиться, и они не знали, куда идут. Крыга почти с ненавистью взглянул на шагающего рядом Иванова и остановился.

    - Куда идем? - сказал Крыга. - Мне что-то не по себе. Я, видимо, протрезвел. С души воротит. Что мы будем делать на поплавке? Выпьем графин водки? Общение душ устроим? Тайну неба похитим? Прекрасную незнакомку встретим? Графин, два графина, три графина, - хочешь ты сказать, Иванов... Допустим - три. Мы, черт его знает, - монстры какие-то. Нам всем вместе неполных сто лет, здоровья для Петербурга довольно, дураками тоже не назовешь, а ведь над нами любой богомолке заплакать не оскорбительно.

    - Для разнообразия и я на эту тему поговорить люблю, - сказал, зевая, Кильдин, - да ведь все это не настоящее...

    - Ты идиот, - перебил Иванов, - тут как-то в рассеянной толкучке этой ловишь по частям вечное. Раздражает - да, не удовлетворяет - да, а все-таки здесь ближе к себе, понимаешь, чувствуешь свою сущность.

    - А вот что, - сказал Крыга, - выйдем из шаблона хоть раз, побродим в одиночку... Нате вам по пяти рублей, обойдите вы от зари полгорода: может, хоть вас автомобиль переедет, - все-таки интереснее.

    - А что же! - лукаво, но горячо, в тон Крыге, произнес Иванов. - Сделаться на час искателем приключений! Давай деньги, дорожные расходы необходимы.

    Кильдин, приободрившись, протянул руку.

    - И мне, - сказал он. - Но ведь ты придумал интересную штуку, Крыга... Только знаешь что? Дай мне еще рубль, я тебе завтра отдам.

    - Нет! - уже увлеченный случайной своей выдумкой, вскричал Крыга. - Ведь может же быть что-нибудь.

    На миг каждый поверил этому, - тон голоса Крыги прозвучал детской верой в дракона. И каждому из них дракон был необходим, как воздух и хлеб; дракона же не было, лишь в зоологическом саду крылатое из картона туловище дышало горящей паклей, а Брунегильда Ляпкова держалась за хребет чудовища безопасней, чем за ременную петлю трамвая.

    Миг, как всякий миг, кончился скоро, оборвался на голубой вспышке проволоки; ни говорить, ни думать об этом более не хотелось; однако, еще будучи в плену выдумки, Крыга сказал:

    - И я бродячую бессонницу делить буду. До завтра в кафе! Если б хоть одному из нас повезло!

    Поговорив немного, все трое разошлись в разные стороны. Иванов, сжимая в кармане и в кулаке золотой, подошел к углу, с перехваченным радостью горлом купил двадцать пять штук папирос, взял под руку жизнерадостную брюнетку, позвал извозчика, сел и поехал.

    Кильдин, бессознательно улыбаясь, вышел к Пассажу, понял, что жить радостно и легко, взял под руку задорно болтливую блондинку, позвал извозчика, сел и поехал.

    Крыга сказал себе своими словами: "Ерунда пришла в голову: нет приключений, городок глух, нем и жесток" - остановил печальную рыженькую, раздумал, сказал: "Прощайте", позвал извозчика, сел и поехал спать. Взвесив шансы на интерес, последуем мы за ним.

    III

    По дороге домой Крыга думал о прелести черных ночей юга, блаженстве темноты, когда, забывая свет, мирно отдыхает натруженное за день тело, а глаза спокойно, не вглядываясь, остаются открытыми.

    Белый, без улыбки и блеска свет томил город глухим раздражением ночи, лишенной своего естественного лица - мрака. Извозчик сидел понурясь. Он спал, а просыпаясь, - зло дергал вожжами и бормотал что-то непонятное. Наконец, он остановился, а Крыга, слезая у железных ворот дома, где жил, испытал ту небольшую радость суетливого горожанина, когда после коварных, но деловых, пустых, но нужных свиданий, посещений и встреч возвращается он домой, к постели и книге.

    Щелкнув французским ключом, Крыга вошел в переднюю, а потом в комнату. Представляя, как Иванов и Кильдин обходят глухие набережные, мосты, заплатанные вывесками переулки, где кошки с деловым видом обнюхивают тумбу, а женщины в нижних юбках, сжимая под накинутой шалью пустые бутылки, перебегают дорогу, Крыга невесело усмехнулся. Приятели думают о нем то же самое, а он - изменник, но результат - ясно - один. Те двое тоже придут домой, - дальше идти некуда.

    В комнате было светло, как на рассвете. Крыга подошел к настежь открытому окну, куря папироску. Тихий лежал внизу двор, а впереди, чередуясь с зеленью берез и лип, тянулись хребты крыш. Золоченые купола церквей казались в отдалении туманным рисунком. Где-то стучала машина электрической станции.

    "Хорош Петербург, - подумал Крыга, - люблю я этот чудесный город, сам не знаю за что. Может быть, потому - что он, как истинное сокровище, не знает и не ценит себя сам; это русский Париж, русская в нем душа, и весь он похож на то, как будто остановился живой человек с высоко поднятой головой, забродило в ней столько, что и сил нет сделать все сразу, дышит тяжело грудь; грустно и хорошо".

    В этот момент с Невы, ухая в отдаленных улицах резкими вздохами, вылетел к окну крыши гибкий, поражающий даже привычное ухо странностью звука, пронзительный вопль сирены. Прошла минута, в течение которой Крыга старался согласовать бессознательно тихое свое настроение с тревожным криком реки, и вдруг за стеной слева, - так неожиданно, что журналист, не успев опомниться, вздрогнул и затрясся всем телом, - раздался долгий оглушительный вопль, точное подражание стальной глотке.

    Вопль стих, возвратилась разбитая на мгновение вдребезги испуганная тишина, а Крыга еще стоял, как человек, смытый за борт, захлебывался испугом и вздрагивал. Сильное биение сердца удерживало его на месте; взяв себя в руки, Крыга выбежал на цыпочках в коридор и, потянув соседнюю дверь, взглянул в щель. За спиной стула на столе лежал голый локоть. Тотчас же рука пошевелилась, стул отодвинулся; молодой, в одном нижнем белье, человек подкрался босиком к двери, остановился в двух шагах от нее и принялся, наклонив слегка голову, нервно теребить маленькие усы.

    Крыга и он стояли друг против друга, лишь случайно не встречаясь глазами. Лицо неизвестного - так как, по-видимому, это был новый жилец, которого Крыга еще не видел, - лицо это выражало крайний предел загнанности и угнетения. Сильно блестели глаза; рот с опущенными углами сжимался и разжимался, словно в него попал волос, и человек движениями губ стремился удалить раздражающее постороннее тело.

    - Да он повесится, - сказал Крыга, - надо войти туда. - И вызывающе постучал.

    Неизвестный, выпрямившись, отбежал к столу, сел и, сунув руки между колен, уставился на дверь таким полным страха и тоски взглядом, как если бы сейчас должен был вкатиться локомотив. Не дожидаясь ответа, Крыга отворил дверь и вошел.

    К его удивлению, сосед поднялся с изменившимся выражением лица, немного сконфуженного, но улыбающегося той улыбкой, когда человек знает, что ему скажут, Крыга, притворив дверь, сказал:

    - Вы, пожалуйста, извините, но я подумал, что с вами случилось бог знает что... Я прямо не в состоянии был сидеть в комнате. Что такое? Меня зовут Крыга.

    - Пафнутьев, - сказал молодой человек, - у меня бессонница, я в дезабилье, прошу извинить.

    - Мне показалось... - взволнованно начал Крыга, пристально, с немного жутким чувством смотря на Пафнутьева, - что это самое... вы... расстроены, вероятно?

    Пафнутьев покорно и виновато улыбнулся, отводя взгляд. Сидел он, согнувшись, в такой позе, как если бы был разбит параличом, но не желал показывать этого.

    - Вот не знаю. Не передашь. В этой сирене какое-то заразительное отчаяние.

    Наступило молчание. Маленький растрепанный человек сидел перед Крыгой и улыбался.

    - Вы откуда?

    - Из Рязани, - сказал Пафнутьев, - я здесь три месяца.

    - Учитесь?

    - Да. Студент.

    - А знакомые у вас есть?

    - Нет.

    - Как нет? - удивился Крыга. - Чтоб в Петербурге не завелись знакомые?

    - Да нет же! - упрямо и сердито повторил Пафнутьев. - Нет никого. Я людей боюсь, - с неловкой искренностью прибавил он, - так вот сжимаешься, сжимаешься, да нет-нет, кто-нибудь и уязвит, и тогда одно отвращение.

    - А родственники есть?

    - Нет.

    - Совсем нет?

    - Совсем нет, - весело улыбаясь, подтвердил Пафнутьев.

    - Вам надо лечиться, - серьезно сказал Крыга, - что же это, ведь пропадете так?

    - Пропаду, - вдруг зло и глухо бросил Пафнутьев; вскочив, он быстро забегал по комнате, шлепая босыми ногами. - Да, нервы расстроены, денег нет! И черт их дери, пропаду, так пропаду... А зачем жить? Скучно, холодно... Холодно, - остановившись и подергивая, как от озноба, плечами, повторил он. - Да вы идите, вам спать нужно, я уж не закричу.

    - Ах, милый, - сказал Крыга, - слушайте, я вам валерьянки дам. Хотите? Уснуть-то ведь нужно.

    - Не надо мне валерьянки, - сказал Пафнутьев, забегал, суетясь руками по незастегнутому вороту рубашки, остановился и, посмотрев рассеянно на Крыгу, прибавил: - Валерьянки?.. А дайте, отлично.

    Крыга, торопясь, вышел, плотно закрыв дверь. В полутьме коридора разбуженные криком и разговором жильцы высунулись из дверей, притаив дыхание; видны были только заспанные, обеспокоенные лица и руки, придерживающие дверь.

    - Что там? - шепотом спросила курсистка с усиками.

    - Да маленькое приключение, - сказал Крыга, - так, городская мелочь, шелуха жизни; человек пропадает - только и всего.

    Курсистка сделала озабоченное, недоумевающее лицо.

    - Что с ним, припадок?

    - Нет, насморк. Я ему валерьянки дам.

    Когда Крыга вошел снова, Пафнутьев, кутаясь в одеяло, сказал:

    - Черт его знает, еще погонят отсюда.

    - Зачем? - сказал Крыга. - Скажите, что во сне кошмар был. Полсотни накапайте. Уснете.

    - Усну. Спасибо.

    Крыга сунул ему графин и ушел спать. За стеной было тихо. - "Нет, теперь не уснешь, - собираясь раздеваться, сказал Крыга, - гвоздем засел в голове крик, весь дом насторожился после него. Так вот что..."

    Он взял шляпу, вышел на улицу и, чувствуя с некоторым удовольствием, что есть законный предлог по случаю бессонницы выпить, исчез в ресторане.

    IV

    Франтоватый, выспавшийся Кильдин, увидев Крыгу, лениво взмахнул бровями, как бы говоря: "да, вчера пошалили, а впрочем, ничего особенного" - сосредоточенно поздоровался, корректно сел, сдвинув колени, высморкался и развалился на стуле, погрузив большие пальцы рук в верхние карманы жилета.

    - Мало сегодня в кафе народа, - сказал Кильдин. - А где Иванов?

    - Нет Иванова, - усмехнулся Крыга, - он придет, а ты расскажи.

    - Что?

    - А что вчера говорили.

    Кильдин гордо вздохнул.

    - О, есть приключения и приключения, - веско сказал он, - но ты, жестокий материалист, хочешь фактов.

    - Факты, конечно, были, - серьезно, с завистливым, вытянутым лицом произнес Крыга, - я знаю все: ты встретил солнечную женщину, прелесть девической мировой души, и сказкой прошла ночь.

    - Почти, - нагло сказал Кильдин, - но это все вне фактов, это особенное: улыбка, жест и полное соединение взглядами.

    - Здравствуйте, - сказал, роняя стул, Иванов. - Я так торопился; если бы вы знали...

    - Знаю, - подхватил Крыга, - улыбка, жест и полное соединение взглядами.

    - Это о чем? - холодно спросил Иванов.

    - Она была спелого золотистого цвета, - невозмутимо продолжал Крыга, - ее несло по течению вниз с нимбом над головой, ты спас ее, а потом снял носки и повесил их на Тучковом мосту; солнышко высушит.

    - Я буду пить черный кофе, - сказал Иванов и нахмурился. - Но ты, Крыга... ты, кроме шуток, что вчера делал?

    - Да все то же. - Крыга зевнул, говоря. - Удел тут один, братцы, - улыбка, жест и полное соединение взглядами.

    Примечания:

    Четвертый за всех. Впервые - журнал "Солнце России", 1912, Э 131 (32).

    Клопштосс - название удара в игре на биллиарде.

    Дракон, Брунгильда - персонажи древнегерманского эпоса "Песнь о Нибелунгах".

    В дезабилье (франц. deshabille) - не вполне одет.

    Ю. Киркин

    © 2000- NIV