• Приглашаем посетить наш сайт
    Есенин (esenin.niv.ru)
  • Золотая цепь

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8
    9 10 11 12 13 14
    15 16 17 18 19 20
    Эпилог

    I

    "Дул ветер...", -- написав это, я опрокинул неосторожным движением чернильницу, и цвет блестящей лужицы напомнил мне мрак той ночи, когда я лежал в кубрике "Эспаньолы". Это суденышко едва поднимало шесть тонн, на нем прибыла партия сушеной рыбы из Мазабу. Некоторым нравится запах сушеной рыбы.

    Все судно пропахло ужасом, и, лежа один в кубрике с окном, заткнутым тряпкой, при свете скраденной у шкипера Гро свечи, я занимался рассматриванием переплета книги, страницы которой были выдраны неким практичным чтецом, а переплет я нашел.

    На внутренней стороне переплета было написано рыжими чернилами: "Сомнительно, чтобы умный человек стал читать такую книгу, где одни выдумки".

    Ниже стояло: "Дик Фармерон. Люблю тебя, Грета. Твой Д.". На правой стороне человек, носивший имя Лазарь Норман, расписался двадцать четыре раза с хвостиками и всеобъемлющими росчерками. Еще кто-то решительно зачеркнул рукописание Нормана и в самом низу оставил загадочные слова: "Что знаем мы о себе?"

    Я с грустью перечитывал эти слова. Мне было шестнадцать лет, но я уже знал, как больно жалит пчела -- Грусть. Надпись в особенности терзала тем, что недавно парни с "Мелузины", напоив меня особым коктейлем, испортили мне кожу на правой руке, выколов татуировку в виде трех слов: "Я все знаю". Они высмеяли меня за то, что я читал книги, -- прочел много книг и мог ответить на такие вопросы, какие им никогда не приходили в голову.

    Я засучил рукав. Вокруг свежей татуировки розовела вспухшая кожа. Я думал, так ли уж глупы эти слова "Я все знаю"; затем развеселился и стал хохотать -- понял, что глупы. Опустив рукав, я выдернул тряпку и посмотрел в отверстие.

    Казалось, у самого лица вздрагивают огни гавани. Резкий, как щелчки, дождь бил в лицо. В мраке суетилась вода, ветер скрипел и выл, раскачивая судно. Рядом стояла "Мелузина"; там мучители мои, ярко осветив каюту, грелись водкой. Я слышал, что они говорят, и стал прислушиваться внимательнее, так как разговор шел о каком-то доме, где полы из чистого серебра, о сказочной роскоши, подземных ходах и многом подобном. Я различал голоса Патрика и Моольса, двух рыжих свирепых чучел.

    Моольс сказал: -- Он нашел клад.

    -- Нет, -- возразил Патрик. -- Он жил в комнате, где был потайной ящик; в ящике оказалось письмо, и он из письма узнал, где алмазная шахта.

    -- А я слышал, -- заговорил ленивый, укравший у меня складной нож Каррель-Гусиная шея, -- что он каждый день выигрывал в карты по миллиону!

    -- А я думаю, что продал он душу дьяволу, -- заявил Болинас, повар, -- иначе так сразу не построишь дворцов.

    -- Не спросить ли у "Головы с дыркой"? -- осведомился Патрик (это было прозвище, которое они дали мне), -- у Санди Пруэля, который все знает? Гнусный -- о, какой гнусный! -- смех был ответом Патрику. Я перестал слушать. Я снова лег, прикрывшись рваной курткой, и стал курить табак, собранный из окурков в гавани. Он производил крепкое действие -- в горле как будто поворачивалась пила. Я согревал свой озябший нос, пуская дым через ноздри.

    Мне следовало быть на палубе: второй матрос "Эспаньолы" ушел к любовнице, а шкипер и его брат сидели в трактире, -- но было холодно и мерзко вверху. Наш кубрик был простой дощатой норой с двумя настилами из голых досок и сельдяной бочкой-столом. Я размышлял о красивых комнатах, где тепло, нет блох. Затем я обдумал только что слышанный разговор. Он встревожил меня, -- как будете встревожены вы, если вам скажут, что в соседнем саду опустилась жар-птица или расцвел розами старый пень. Не зная, о ком они говорили, я представил человека в синих очках, с бледным, ехидным ртом и большими ушами, сходящего с крутой вершины по сундукам, окованным золотыми скрепами.

    "Почему ему так повезло, -- думал я, -- почему?.."

    Здесь, держа руку в кармане, я нащупал бумажку и, рассмотрев ее, увидел, что эта бумажка представляет точный счет моего отношения к шкиперу, -- с 17 октября, когда я поступил на "Эпаньолу" -- по 17 ноября, то есть по вчерашний день. Я сам записал на ней все вычеты из моего жалованья. Здесь были упомянуты разбитая чашка с голубой надписью "Дорогому мужу от верной жены"; утопленное дубовое ведро, которое я же сам по требованию шкипера украл на палубе "Западного Зерна"; украденный кем-то у меня желтый резиновый плащ, раздавленный моей ногой мундштук шкипера и разбитое -- все мной -- стекло каюты. Шкипер точно сообщал каждый раз, что стоит очередное похождение, и с ним бесполезно было торговаться, потому что он был скор на руку.

    Я подсчитал сумму и увидел, что она с избытком покрывает жалованье. Мне не приходилось ничего получить. Я едва не заплакал от злости, но удержался, так как с некоторого времени упорно решал вопрос -- "кто я -- мальчик или мужчина?" Я содрогался от мысли быть мальчиком, но, с другой стороны, чувствовал что-то бесповоротное в слове "мужчинам -- мне представлялись сапоги и усы щеткой. Если я мальчик, как назвала меня однажды бойкая девушка с корзиной дынь, -- она сказала: "Ну-ка, посторонись, мальчик", -- то почему я думаю о всем большом: книгах, например, и о должности капитана, семье, ребятишках, о том, как надо басом говорить: "Эй вы, мясо акулы!" Если же я мужчина, -- что более всех других заставил меня думать оборвыш лет семи, сказавший, становясь на носки: "Дай-ка прикурить, дядя!" -- то почему у меня нет усов и женщины всегда становятся ко мне спиной, словно я не человек, а столб?

    Мне было тяжело, холодно, неуютно. Выл ветер -- "Вой!" -- говорил я, и он выл, как будто находил силу в моей тоске. Крошил дождь. -- "Лей!" -- говорил я, радуясь, что все плохо, все сыро и мрачно, -- не только мой счет с шкипером. Было холодно, и я верил, что простужусь и умру, мое неприкаянное тело...

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8
    9 10 11 12 13 14
    15 16 17 18 19 20
    Эпилог

    © 2000- NIV